«История крестовых походов»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Робер де Клари, простой рыцарь, говорит, что назначили по десять выборщиков — десять венецианцев и десять франков. Несомненно, он занимал иное положение, куда более скромное, чем Виллардуэн, он сообщает только то, что слышал в лагерных палатках, и, как хорошо заметно, не приводит никаких имен. Однако он не преминул описать обстоятельства, очень сложные, в каких происходили выборы, которые постоянно переносились и которым мешали ссоры между претендентами. «Потом случилось гак, что все графы и все знатные люди собрались однажды во дворце Львиная Пасть [Вуколеон], который занимал маркграф [Монферратский], и сказали друг другу, что им надо бы кого-то поставить императором, и из них самих избрать десятерых [...]. Бароны же вовсе не были согласны с тем, что маркграф предложил своих людей, но согласились с тем, чтобы он выдвинул только некоторых из своих в число этих десяти. Когда дож Венеции, муж весьма доблестный и мудрый, увидел это, он обратился ко всем присутствовавшим и сказал: “Сеньоры, теперь выслушайте меня, — сказал дож. — Я предлагаю, чтобы, прежде чем выбрать императора, дворцы были переданы под общую охрану всего войска” [...] Маркграф все время хотел предложить тех, кто, как он думал, выберет его самого императором [...]. И этот раздор длился с добрых 15 дней, поскольку они не могли договориться между собой; и не проходило дня, чтобы они не сходились для этого дела, пока наконец не согласились в том, чтобы выборщики были из духовенства войска, епископы и аббаты, которые там были»[140].

У Бонифация Монферратского, назначенного главнокомандующим, сторонников было мало. Венецианцам был не по душе человек, женившийся на Марии, вдове Исаака Ангела и дочери венгерского короля — их врага. А главное, к тому времени, как был захвачен Константинополь, «знатные мужи», которые во время штурмов всегда старались оставить Бонифация охранять лагерь, слишком хорошо знали, что он связан с Комнинами и с франками Иерусалима, из среды которых взяли жен все три его брата[141]. Это он, сеньор Монферрата и, следовательно, вассал германского императора, посланный в Венецию Филиппом Швабским, очень старался уговорить крестоносцев направиться прежде всего в Константинополь. И он же в 1203 г. с сильным эскортом сопровождал молодого Алексея IV в местности, далекие от города, в поисках поддержки со стороны аристократов и наместников нескольких провинций. Бонифаций Монферратский некоторым образом был представителем тех, кого отвергли и с кем сражались франкские бароны, — греков, а также тех, кто все еще ждал помощи на Святой земле. Поэтому избрали Балдуина, графа Фландрии и Эно, вассала не германского императора, а французского короля; он стал Балдуином I Константинопольским. Этот выбор легко объяснить, приняв во внимание, что в предприятии, которое мы называем «крестовым походом», участвовали в основном знатные бароны Франции. Виллардуэн перечисляет сначала двух графов — знатных баронов Франции, потом двадцать три человека, в том числе графа Блуаского, «во владениях графа Шампанского», девятнадцать человек «во Франции», девять во Фландрии, двадцать шесть с Гуго де Сен-Полем. Завоевание Константинополя и создание Латинской империи по существу подрывали саму идею империи: ведь франки, вассалы западного короля, не только изгнали греков, живших здесь много веков, но и в некотором роде отказались служить амбициям германских императоров, тоже издавна надеявшихся объединить Восток и Запад в одних руках. Эта Восточная империя по-прежнему называлась империей, но теперь ею управляли семейства, тесно связанные с Французским королевством. Виллардуэн принял титул «маршала Шампани и Романии».

БРЕМЯ ЛЕГЕНДАРНОЙ ИСТОРИИ

Сеньоры константинопольского латинского королевства не могли говорить ни о борьбе с врагами христианской веры, ни об историческом наследии, но хотели, как римляне, считаться наследниками Энея и троянцев. Они читали или слушали «Илиаду» или же «Энеиду» Вергилия, которые клирики и труверы постоянно перерабатывали, предлагая всевозможные версии, первая из которых, «Роман об Энее», поэма в сто тысяч стихов на латыни, сочинение анонимного автора, увидела свет в 1160-е гг. Лет через десять за тот же сюжет взялся Генрих фон Фельдеке, уроженец Лимбурга, близкий ко двору Маргариты Клевской, рукопись которого, похищенная графом Тюрингским, была возвращена только через девять лет, и за это время, несомненно, можно было сделать много списков. В тот же период Бенедикт де Сент-Мор в Турени написал по-французски первый «Роман о Трое», эпическую поэму в три тысячи Стихов, посвятив Алиеноре Аквитанской. Это была воинствующая литература, призыв к мести: автор описывает каждое сражение до мельчайших подробностей, воспевая доблесть троянцев и клеймя трусость греков. Немецкую переработку этого романа сделал Герборт фон Фрицлар, как раз тогда, когда Фридрих Барбаросса, двигаясь на Восток, столкнулся с недобросовестностью греков, а некоторые его советники стали открыто говорить, что надо штурмовать Константинополь.

Эти поэмы, очень длинные, слишком обстоятельные, отягощенные множеством назиданий и рассуждений, конечно, были хорошо знакомы только отдельным клирикам и грамотным людям. Но при сеньориальных дворах, перед аудиторией из рыцарей, сеньоров, приближенных и вассалов, их читали или пели труверы, приукрашивая во вкусе времени. Крестоносцы не раз слышали их в те времена, когда графы и вельможи стали брать с собой уже не капелланов, как делали Готфрид Бульонский и Раймунд IV Тулузский, а исполнителей песен о деяниях. В Труа или в Провене графиня Мария Шампанская окружала себя такими же людьми; в свите графа Блуаского числились Ги де Куси и Конон Бетюнский, который был сыном Роберта Бетюнского, погибшего в 1190 г. под Акрой, и описывал, как последний увидел «чудесный город Трою, в котором на ныне пустынных берегах от прекрасных строений остались только жалкие развалины». Воспоминания об этой войне и о коварстве греков были еще очень живы у всех принявших крест. «Троя принадлежала нашим предкам, а те из них, кто уцелел, пришли оттуда и поселились в той стране, откуда пришли мы; и так как Троя принадлежала нашим предкам, то мы поэтому и прибыли сюда, чтобы завоевать землю»[142]. Можно было, — конечно, не в Риме и даже не в германской империи, где немцы были уязвлены тем, что кто-то восторжествовал там, где не посмели напасть они, но в больших фьефах северной части Французского королевства, — воспевать подвиг маленькой армии, победившей в том месте, где несколько раз потерпели поражение мусульмане, болгары и русские, армии которых насчитывали по нескольку тысяч человек[143].

УНИЖЕНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

В Константинополе победители вели себя как наглая солдатня, ничуть не искавшая доброжелательного приема. Если наши франкские хронисты особо не задерживаются на рассказах о злоупотреблениях, какие совершались при разорении Константинополя, то грек Никита Хониат, очевидец и жертва, долго описывает негодование жителей, которых воины зачастую гнусно унижали, без конца поднимая на смех: «Они облачались в окрашенные платья, обычную одежду греков, чтобы показать, как она смешна; они надевали полотняные головные уборы на головы своим лошадям, привязывая тесемками, которые, по нашему обычаю, должны висеть сзади; некоторые носили в руках бумагу, письменные принадлежности и чернильницы, высмеивая нас как якобы скверных писцов или простых переписчиков»[144].

И далее: «Нелепостью было бы добиваться от них сговорчивости и безумием — разговаривать с ними рассудительно. Эти варвары ни с кем не обращались человечно. Некоторые смотрели на красивых женщин с таким выражением, словно собирались сей же час ими насладиться. Мы окружали этих женщин, словно оградой, и предупреждали, чтобы они мазали лица грязью. Вот что, стало быть, сулили нам этот позолоченный нашейник, эти поднятые брови, этот бритый подбородок, эти руки, готовые к кровопролитию, эти ноздри, дышавшие только гневом, этот надменный взгляд, эта быстрая и торопливая речь». Он, конечно, не говорит о массовых убийствах, но упоминает возмущение духовных лиц, православных священников и монахов, которым приходилось терпеть алчность франков, нередко доходивших до святотатства в погоне за добычей. «В день, когда город был взят, эти разбойники, ограбив дома, где поселились, спрашивали у хозяев, где те спрятали деньги, применяя к одним насилие, к другим ласку и ко всем угрозы, чтобы вынудить их признаться. С теми, кто оказался настолько прост, чтобы принести то, что спрятали, обращались не мягче». Они не уважали ничего: «Не знаю, с чего начать рассказ о кощунствах, какие совершили эти негодяи. Они ломали святые образа и бросали священные мощи мучеников в место, которое мне стыдно назвать. Они превращали потиры и дароносицы в чаши для питья, предварительно выковыряв драгоценные камни. Невозможно без ужаса помыслить об осквернении, какому они подвергли церковь Святой Софии. Они вводили туда мулов и лошадей, чтобы вывозить священные сосуды, резное и позолоченное серебро, которое сдирали с престола, аналоя и врат, а когда некоторые из этих животных падали на полу, очень скользком, их пронзали мечами и пятнали церковь их кровью и навозом»[145]. '

Бесчинства и алчный поиск добычи, обычные после долгих осад? Несомненно, но не только: в отличие от того, что было век назад под Антиохией и Иерусалимом, здесь баронов и рыцарей не сопровождала толпа простолюдинов, бедных безоружных паломников или разбойников, которые увязывались за войсками на всем пути и которых вожди не могли обуздать. В поход отправились только те, кто мог заплатить за переправу. Они не рыскали по городу, собираясь в шумные ватаги, а беззастенчиво искали ценные реликвии, нигде ни считаясь ни со служителями церкви, ни со святостью мест хранения. «Некоторые клирики распустили слух, якобы те, кто оберет еретиков, будут освобождены от своего обета освободить Иерусалим»[146]. Грубая непочтительность свидетельствовала о долго сдерживаемой ненависти, которую подпитывали совершенно вымышленные представления о прошлом и стремление подчинить греков римской церкви. Некоторые, и таких становилось все больше, были убеждены, что ведут войну не со схизматиками, а именно с еретиками, и попятно, что это обвинение оправдывало политическую операцию, состоявшую в том, что город патриарха насильно заставили принять латинского императора и римскую церковь[147].

УПРАВЛЕНИЕ ИМПЕРИЕЙ

Завоевание Константинополя стало не просто сменой властителя, как неоднократно случалось в Древнем Риме или после дворцовых переворотов в той же Восточной империи. Латиняне сделали императором человека, который, явившись очень издалека, был знаком с городом только понаслышке, совершенно не знал ни местных методов управления, ни нравов, ни обычаев и навязал свою власть как военный командующий, как сделал бы в любом другом месте. Для греков это значило, что они попали под иго чужеземных варваров.

К тому же франки мало что оставили от Греческой империи, и отныне уже нельзя было говорить о прежнем блистательном государстве, а только, как сформулировал Рене Груссе, об «империи, висевшей в воздухе, не имевшей ни этнической, ни природной, ни исторической, ни религиозной основы, наспех сколоченной в абсолютно враждебном греческом и славянском мире и разделенной по феодальным обычаям, как шахматная доска»[148]. Франки, которые не могли или не хотели представить себе иной метод управления и иную иерархию властей, кроме их собственных, навязывали завоеванным землям вплоть до самых отдаленных провинций свои традиции. Административное деление времен греческих императоров на провинции и фемы исчезло — хронисты говорят только о герцогствах, графствах и фьефах. Бароны ввели принесенный извне феодализм, как норманны в Южной Италии и крестоносцы в Святой земле: «У вас будут фьефы, и потом вы наделите своих людей и тех, кто зависит от них»[149]. В провинции, очень далекие от Константинополя, о которых еще иногда даже не знали, где они находятся, куда франкская армия еще не спешила и где по-прежнему правили греческие наместники, посылали чиновников для сбора подробных данных о доходах каждого территориального подразделения и каждого владения, чтобы составить кадастры. Вскоре «принялись за труды по распределению земель. Для вельмож, коих называют знатными мужами, во внимание принимали их богатство и численность их воинов в армии: некоторые получали по 200 фьефов, некоторые всего по 60, а тем, у кого всего этого было меньше, доставалось разве что по шесть-семь фьефов, и каждый фьеф оценивался в 300 ливров анжуйской монетой». На самом деле это часто зависело от соотношения сил и от договоренностей. Принимая решения о разделе земель, франки доходили до абсурда, слепо веря, что будущее за ними: «Граф Блуаский получил герцогство Никейское, одну из лучших и самых почитаемых частей всей Восточной империи, хотя эта земля, лежавшая за проливом, еще не была покорена императором и была ему враждебна»[150]. Император Балдуин I, несомненно, не хотел, чтобы знатные бароны занимали земли и крепости слишком близко к Константинополю; он охотно уступал им территории, куда они еще никогда не вводили войска, по преимуществу в Азии. Так, его брат Генрих получил «королевство» Адрамитий (Эдремит) на побережье к северу от древнего Пергама, а Пьер де Брашё — «графство» Конью, о которой он только слышал, не зная, что город Конью уже почти век занимают турки, сделав столицей сельджукского султаната.

РАСПРИ МЕЖДУ БАРОНАМИ. КНЯЖЕСТВО МОРЕЯ

Когда раздел произошел, за принятием фьефов во владение последовали злоупотребления и дурные поступки, о чем не может умолчать и сам Виллардуэн: «И когда каждый узнал, какая земля ему назначена, то жадность, царящая в мире и причиняющая столько зла, не давала им покоя; и каждый принялся творить зло в своей земле, один — больше, другой — меньше, и греки начали ненавидеть их и вынашивать злобные чувства к ним»[151].

Бонифаций Монферратский наотрез отказался принимать владения за проливом. Не без труда он выбил себе королевство Салоники, куда Балдуин I немедленно вторгся со всеми вооруженными силами, заняв два замка под Филиппами, сданные ему греками без боя, а потом вступив в Салоники как победитель. Несомненно, он захватил бы все королевство, если бы ему не пришлось возвращаться в Константинополь, потому что его армия сократилась из-за болезней. Бонифаций Монферратский, которого крестоносцы три года назад сделали главнокомандующим и который все это время как будто и водил войска, теперь был вынужден отбивать силой то, что ему причиталось. Когда он появился под стенами первой из крепостей, «греки из-за императрицы [его жены, вдовы Исаака Ангела] начали переходить на его сторону со всей земли окрест [...]. [И маркграф] прибыл к Адрианополю и осадил его, и натянул вокруг свои шатры и палатки». Славное овладение имперскими землями, воспетое менестрелями войска, явно грозило обернуться междоусобной войной. Но в Константинополе дож и знатные бароны заставили Балдуина уступить, и в сентябре 1204 г. тот, после того как «много было сказано резких слов», признал, что внял дурному совету. Бонифаций Монферратский получил всю свою землю, включая Салоники. С тех его владения стали княжеством, откровенно независимым от империи, которая, уже кое-что потеряв, вскоре утратила и другие территории. Соратник Бонифация Монферратского Отон де Ла Рош, сеньор из Франш-Конте, когда власть Бонифация над Салониками была упрочена, покинул его и во главе не очень многочисленного отряда рыцарей двинулся на юг, предпринимая новую авантюру. Он захватил Фивы и Афины, принял титул великого герцога и предложил рыцарям Святой земли и Константинополя присоединяться к нему. В этом самом герцогстве Афинском, на приветливой земле, пригодной для освоения, где ничего не знали о делах и поступках императора Балдуина, жило много латинян, отнявших владения у греков. Отон де Ла Рош оставил герцогство в наследство своему племяннику Ги де Ре, приехавшему из Франции с тремя братьями и двумя сестрами. В 1208 г. Иннокентий III основал архиепископство Афинское, включившее одиннадцать викарных епископств, а потом, в 1212 г., — архиепископство Коринфское с семью епископствами.

Жоффруа де Виллардуэн, племянник маршала, в Заре покинул войско, взяв с собой сильный отряд рыцарей, которые, храня верность обету, подняли паруса на кораблях, зафрахтованных на их деньги, и отправились на помощь франкам Акры. Через несколько месяцев, на обратном пути на Запад, отдельные корабли, захваченные штормом, были выброшены на побережье Пелопоннеса, где Иоанн Кантакузин, зять Исаака Ангела, воевавший тогда с латинянами — хозяевами Константинополя, взял рыцарей с этих кораблей к себе на службу. После смерти Кантакузина Виллардуэн отказался признавать его сына, вступил в соглашение с Гильомом де Шанлиттом, внуком графа Генриха Шампанского, и оба, победив весной 1205 г. греков, заняли все побережье к югу от Коринфа, а потом и значительную часть полуострова. Это очередное латинское княжество, отнятое у греков, у венецианцев, вынужденных довольствоваться западным побережьем, и у латинян Константинополя, поскольку было откровенно завоевано без уведомления последних, стало совершенно независимым от империи и приняло название «Ахейского королевства», а позже — княжества Морейского. За грубым завоеванием произошли последовательная оккупация земли и очень успешная социальная интеграция — куда быстрей и удачней, чем в империи Балдуина. Виллардуэн дал земли сначала госпитальерам, тамплиерам, тевтонским рыцарям, архиепископу Патрскому, едва тот принял свой сан, а потом создал двенадцать баронств, включавших от четырех до двадцати фьефов, отдав их рыцарям, которые почти все взяли жен из знатных домов Французского королевства. Виллардуэны передавали здесь монаршую власть от отца к сыну, а позже, наследуемое дочерьми, это княжество оставалось франкским более двух веков, и на его престол претендовало несколько европейских родов — в частности Анжуйский и Арагонский[152].

СОПРОТИВЛЕНИЕ ГРЕЧЕСКИХ КНЯЖЕСТВ

Греки уступили не всё. Императоры и свергнутый узурпатор нашли убежище вдалеке от Константинополя, достаточно надежное, чтобы тоже образовать княжества, не вошедшие в Латинскую империю. Мурзуфл отошел не более чем на четыре дневных перехода, взяв с собой жену и дочь узурпатора Алексея III. «И этот император Алексей пребывал со всеми людьми в некоем городе, называемом Месинополем, и еще удерживал за собой большую часть земли». С другой стороны, крупнейшие греческие магнаты удалились и разные места за проливами, где каждый из них стал властителем находившихся там провинций и крепостей. Мурзуфл тоже к тому времени захватил город мод названием Цурул, покоренный императором Балдуином; он его полностью разграбил «и захватил в нем столько, сколько нашел». Собирая сторонников, принимая недовольных, изгнанники из Константинополя, Салоник и нескольких больших городов, другие беглецы и представители греческой аристократии, прочно укоренившись в более или менее удаленных провинциях, демонстрировали, что отнюдь не намерены уступать место латинским чужеземцам, которые часто были вынуждены оставаться в пределах своих укрепленных лагерей, не в состоянии предпринимать больших наступлений.

Алексей и Давид Комнины, внуки императора Андроника I Комнина, которые еще в апреле 1204 г., до взятия Константинополя латинянами, стали правителями Трапезунда, сделали этот город столицей некоего подобия княжества, более века сохранявшего независимость. Михаил Комнин Дука, правитель городка Арты, провозгласил себя деспотом Эпира — государства, территория которого включала северо-восток Пелопоннеса и часть Фессалии. Его брат и наследник Феодор объявил себя императором Салоник. Самая опасная угроза исходила из Азии, где франки заняли только широкую полосу земли юго-западней проливов. Феодор I Ласкарис, связанный родством с Комнинами и Ангелами, женатый на дочери Алексея III Ангела, бежал из Константинополя и нашел убежище на землях близ Мраморного моря, а потом в ионийском Нимфее, где попытался вступить в соглашение с генуэзцами, которые, изгнанные из Константинополя, готовили свой реванш на Хиосе[153]. Во главе отряда, нанятого купцами и нобилями Генуи, он вступил победителем в Никею, где в марте 1208 г. его в качестве императора короновал новый греческий патриарх Михаил Авториан, и стал принимать к себе знать, купцов, командиров отрядов, бежавших из Константинополя. Именно Никейской империи предстояло в 1261 г. при помощи генуэзцев изгнать латинян и венецианцев из Константинополя и положить конец константинопольской Латинской империи.

Франки толком не умели удерживать эту небольшую часть бывшей империи, в Азии не захватили ничего или почти ничего, а в Европе не зашли намного дальше Салоник. Постоянно ведя войны с болгарами или непокорными греками, они получали подкрепления только в случаях приезда рыцарей, искавших богатую добычу, но плохо осведомленных, которые покидали свои фьефы или гарнизоны в Акрском королевстве, чтобы присоединиться к ним. В первое время их вылазки за пределы города на день-два, иногда на ночь, были только рискованными набегами за зерном, лошадьми, скудными трофеями. Вассалы изменяли своим вождям, в самый разгар боя обращаясь в бегство, чтобы достичь укрепленного лагеря или укрыться в Константинополе. Франков охватывали сомнения и отчаяние: вечером после тяжелого отступления пять больших венецианских кораблей, стоявших в Золотом Роге, подняли якорь и отплыли с толпой баронов, рыцарей, пехотинцев и слуг на борту.

Отдельные воинские подвиги, города, взятые приступом, сражения, выигранные благодаря конным атакам рыцарей, не могли затмить больших и тяжелых провалов. Латинские императоры много претерпели, и даже основать династию им оказалось очень непросто. Балдуин I, попав в плен 14 апреля 1205 г. под Адрианополем, умер у болгар, и никаких вестей о нем после пленения не поступило. Ему наследовал его брат Генрих I Константинопольский, который, овдовев после смерти Агнесы Монферратской в 1208 г., женился, чтобы заключить мир, на Марии, дочери болгарского хана. После его смерти в 1216 г. императором сделали Пьера II де Куртене, в то время находившегося не на Востоке. Его миропомазал в Риме папа Гонорий III. Несмотря на все усилия, до Константинополя он так и не добрался: взятый в плен в следующем году Феодором Ангелом, в 1219 г. он умер в заключении. Его старший брат отказался от короны, а сын, Роберт де Куртене, царствовал почти десять лет. Наконец, брат последнего Балдуин II оставался императором намного дольше, но в 1261 г. был изгнан греками и генуэзцами.

«ВЕНЕЦИАНСКАЯ РОМАНИЯ»

В те же самые годы, когда Латинская империя, сократившаяся до нескольких земель, силилась их сохранить ценой гибели стольких людей, империя венецианская успешно укреплялась и не прекращала расти. Взятие Зары и надежное укоренение венецианцев на Корфу и других соседних островах сделали Адриатическое море их внутренним озером, где они контролировали всю торговлю, отбросив венгров далеко от побережья и нанеся тяжелые удары по портам Апулии. Их Восточная империя, которую они называли «венецианской Романией», чтобы придать ей больше блеска и напомнить о временах, когда Венеция была тесно связана с константинопольской Римской империей, возникла, конечно, не в результате какого-то там отклонения. Уже более века как они, сначала отдельные купцы, а потом настоящая переселенческая колония, обосновались в самом Константинополе, на берегах Золотого Рога, где их поселения, пользовавшиеся широкой автономией, вытеснили все прочие — пизанские, генуэзские, каталонские и провансальские. Главные действующие лица операции 1202 г., венецианцы, сначала одни, а потом просто активней всех старались не допустить похода в Палестину. Без них «крестоносцы» не покинули бы берегов Западной Европы. Они заставили дорого за это заплатить. Балдуин I, император, получил четверть бывшей константинопольской Греческой империи, а остальное, три четверти, было разделено между франками и венецианцами, причем последние стали, согласно остроте, которую они всегда с удовольствием повторяли, «властителями четверти с половиной Греческой империи». В Константинополе они взяли под свою власть, игнорируя условия раздела, все гавани Золотого Рога, несколько богатейших дворцов, Святую Софию и почти все церкви, назначив туда священников, прибывших на борту их кораблей, а также других, намного более многочисленных, которые спешно покинули свои приходы в Светлейшей республике.

Без подвоза войск неспособные отстоять свои права на обширные территории, по существу венецианцы селились только по берегам. Например, в Короне и Модоне, ставших для них портами захода на морском пути на Восток. Однако их галеры, боевые корабли, выполнив свои задачи, стали использоваться для каперства и военных действий в средиземноморском Леванте. Их экипажи нападали на плохо защищенные острова, не считаясь с правами ни императора, ни даже дожа, забирали все себе, и некоторых вскоре постигла печальная судьба авантюристов, а другие, более удачливые, получив поддержку со стороны третьих лиц и найдя союзников среди греков, заставили признать себя властителями открытых городов. Марко Санудо повел свой флот на приступ Наксоса, потом, заняв все Киклады, принял титул «герцога Архипелага» и сделал своих родных и близких правителями Андроса, Санторина, Тиноса, Миконоса, а после особо дерзкого рейда подарил Спорады родственникам дожа — несомненно, чтобы добиться прощения. Отряды наемников на жалованье у дожа Дандоло зашли далеко на юг, добравшись до самого Крита; высадившись там, они заняли лишь отдельные полосы земли на побережье, но этого было достаточно, чтобы дождаться подкреплений из Венеции и, несмотря на упорное сопротивление греков под руководством их правителей — архонтов, в конечном счете через несколько лет захватить весь остров.

ЧЕТВЕРТЫЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД: ОТКЛОНЕНИЕ ИЛИ РАСКОЛ?

Чтобы рассуждать о такой странной операции, какой был четвертый крестовый поход, задним числом нашли слово «отклонение» — вероятно, это сделали авторы учебников, выделяя то, что выглядело самым важным, а именно взятие Константинополя латинянами. Но при чтении текстов обоих главных хронистов того времени хорошо заметно: они, безусловно, хорошо осведомленные, говорят, что армия не отклонилась, а «раскололась», так как многие рыцари отказались поступать на службу к венецианцам и предпочли поехать на помощь франкам Святой земли. Очевидцы, имевшие очень разное происхождение и игравшие далеко не равные роли в походе, а потом в основании восточной Латинской империи и в управлении ею, тем не менее дружно сожалеют о том, что, умалчивая о настроениях в армии, именуют роковыми дезертирствами.

В Венеции собралась всего треть рыцарей, которых ожидали. Эти люди не преминули оповестить земляков о своем затруднительном положении, почти о нищете, и о том, как с ними обошлись венецианцы, заставившие их разбить лагерь на острове Лидо, словно в карантине. Слухи об их нужде и об огромной денежной сумме, какую им предстояло еще собрать, не ободряли, а скорей расхолаживали их потенциальных соратников, особенно бедняков, которые, зная, что неспособны оплатить свой проезд, возвращались по домам. Несколько групп сеньоров и рыцарей предполагали отплыть из Марселя, Генуи или портов Южной Италии, где они, несомненно, заплатили бы меньше и, во всяком случае, не оказались бы на службе у венецианцев. Им навстречу выехали эмиссары во главе с графом Гуго де Сен-Полем и Виллардуэном, чтобы умолить их «проникнуться жалостью к Заморской земле и убедить, что никакая другая дорога не выгодна так, как через Венецию». Те, кого они встретили в Павии, позволили себя уговорить, и тем самым «их увещевания и просьбы склонили повернуть к Венеции довольно многих людей, которые собирались было пойти другими путями в другие гавани». В самом деле, граф Луи Блуаский, который, прибыв в Италию, еще колебался в выборе пути, доехал до Венеции и в течение всей авантюры был одним из знатнейших баронов, которых оба хрониста поминают по всякому поводу. Но другие, в том числе Рено де Дампьер и Анри де Лоншан вместе со множеством вассалов, сержантов и пехотинцев (в общей сложности несколько сот человек), остановились в Пьяченце, где одно братство принимало паломников, шедших в Компостелу или Рим, и давало им советы, и выступили оттуда в Бриндизи с намерением сесть на суда. Еще одна группа, несомненно, более многочисленная, которая открыто возвышала голос на советах и заявляла, что не хочет как изменять присяге и воевать с христианами Зары, так и поступать под начало венецианцев, которые, что было хорошо заметно, намеревались поступать с этой армией как вздумается, — вышла в море без подготовки, чтобы самым прямым путем достичь Сирии. Этьен Першский, больной или, может быть, раненный при крушении своего судна во время отплытия, долго оставался со своими людьми в Венеции и в марте 1201 г. тоже поехал искать порт в Апулии.

Отпрыск знатного, богатого и уже прославленного шампанского семейства Жоффруа де Виллардуэн, с 1185 г. маршал Шампани, был, как мы видели, одним из тех, кто после смерти Тибо III Шампанского убеждал баронов признать вождем Бонифация Монферратского. Он был одним из шести делегатов, посланных в Венецию для заключения договора об оснащении флота, а позже, в Константинополе, — одним из тех, кто ездил к императору Исааку Ангелу с требованием выполнить обещания. Самый выдающийся человек в совете христианских баронов и самый мудрый в армии, он до смерти в 1213 г. оставался не только исключительно важным свидетелем, но и советником будущего Балдуина I[154]. Никто другой не мог так авторитетно, как он, говорить о соглашении и деловых переговорах с венецианцами и о том, что говорилось на собраниях. Маршал Шампани и Романии, решительный сторонник отречения баронов от их клятвы, он не дает слова тем, кто возмущался и не желал следовать за армией в Константинополь, но неизменно изображает их агрессивными, все время угрожающими либо вернуться домой, либо следовать в Акру на собственные средства. Он их сурово осуждает, обвиняя в бесчестности и измене делу истинных христиан: «Ах! Какая была это беда, что прочие, те, кто отправился в другие гавани, не явились сюда! Как было бы вознесено христианство и как унижена была бы земля турок!» Он сам с тремя другими вельможами был послан к паломникам, собиравшимся отплыть из других портов, кроме Венеции, «чтобы ободрить их, и просить их проникнуться жалостью к Заморской земле, и убедить, что никакая другая дорога не выгодна так, как через Венецию». Эти старания пристыдить «верных» и бессовестно оправдаться показывают, как много народа не желало ехать в Венецию. Из двадцати шампанских рыцарей, принявших крест в 1201 и 1202 гг., под стенами Константинополя оказалось всего девять.

В Заре аббат Во-де-Серне, один из вождей, наиболее враждебно относившихся к идее штурмовать город, пригрозил отлучением тем, кто станет сражаться с христианами — подданными венгерского короля. Позже, когда жители подписали с дожем Дандоло договор о безоговорочной капитуляции, некоторые вожди заявили городским уполномоченным: «Почему вы хотите сдавать свой город? Пилигримы не нападут на вас, и вам нечего их опасаться. Если вы в состоянии защищаться от венецианцев, то можете быть спокойными». После взятия Зары многие франки не выдержали опеки, навязанной дожем: «На третий день под вечер в войске случилась большая беда, ибо между венецианцами и французами началась распря весьма великая и весьма яростная; и со всех сторон схватились за оружие; и распря была столь велика, что мало было улиц, где не велось бы великое сражение мечами и копьями, и арбалетами, и дротиками; и множество людей было там ранено и убито. [...] и рассудительные люди, которые не хотели зла, ввязались, вооруженные, в схватку и начали ее унимать; и когда они разнимали ее в одном месте, она возобновлялась в другом. Таким образом продолжалось дело до глубокой ночи; [...] и недоставало малого, чтобы рать была загублена»[155]. Дезертирство Рено де Монмирайя было составной частью массового отъезда, в котором, по словам Виллардуэна, участвовало около тысячи человек — как знатные мужи вроде Симона IV де Монфора[156] и его брата Ги, которые вместе с верными вассалами присоединились к венгерским войскам, не сумевшим прийти на помощь Заре, так и множество простолюдинов, настоящих паломников. Из них пятьсот человек погибло в кораблекрушении, а другие, которые бежали ночью по лесным и горным дорогам и след которых затерялся, несомненно, были захвачены разбойниками, обречены на жестокую нищету и проданы в рабство на невольничьих рынках. Наконец, в той же Заре, когда венецианский флот уже поднимал якоря, Ангерран де Бов, сеньор фьефов под Амьеном, покинул лагерь, а с ним его брат Гуго «и столько людей из их земель, сколько они могли увести с собой».

На Корфу недовольных дворян из нескольких графств, прежде всего из Шампани и Сен-Поля, оказалось так много, что могло показаться, «что более половины рати было с ними согласно» [в призывах к мятежу]. Они собрались отправить несколько представителей к Готье III де Бриенну, воевавшему тогда в Южной Италии, чтобы тот прислал корабли, которые бы доставили их в Акру. После того как Балдуин Фландрский, будущий Балдуин I Константинопольский, и Бонифаций Монферратский взмолились к ним на коленях, они в конце концов уступили, однако заявили, что будут сражаться в этой армии только четыре месяца, после чего начиная с Михайлова дня (29 сентября 1203 г.), где бы они ни оказались, им и течение пятнадцати дней должны были предоставить флот из добрых купеческих судов, чтобы перевезти их всех на Восток.

[140] Робер де Клари. Цит. соч. С. 68-69.

[141] Вильгельм женился на Сибилле, дочери Амори I, Конрад — на Феодоре Ангел, а потом на Изабелле, другой дочери Амори, а Райнерий — на Марии Комниной.

[142] Робер де Клари. Цит. соч. С. 76.

[143] В историю о Трое, порождение легенды, изложенной поэтом, имя которого почитали, но никто не знал, ни в какие времена он писал, ни кто такие были троянцы, долгое время верили, высоко ее ценя, авторы, которые были очевидцами исторических событий, толковыми хронистами или же историками и старались писать хорошо. В «Деяниях Филиппа Августа» Ригор (Rigord. Vie de Philippe Auguste. Op. cit.), говоря о том, что король повелел вымостить парижские улицы, счел нужным уточнить: «Этот город первоначально назывался Лютецией, или “грязной”, из-за зловонной грязи, каковой был полон, но жители, которых коробило это название, неизменно напоминавшее о смрадной грязи, предпочли назвать его Парижем (Paris) — от имени Париса-Александра, сына троянского царя Приама, ибо в деяниях франков мы читаем, что первым королем, имевшим над ними монаршую власть, был Фарамон, сын Маркомира, отцом которого в свою очередь был Приам, король Австрии. Этот Приам, король Австрии, не был великим Приамом, царем Трои, но зато был потомком Гектора, сына этого государя [...], и поскольку немало людей сомневается в истоках франкского королевства и в авторитетах, на которых опираются, возводя происхождение королей Франции к самым троянцам, мы приложили все усилия, чтобы собрать сведения в “Истории” Григория Турского, в описаниях Евсевия и Идация, наконец, в текстах многих других авторов, с целью точно выяснить эту генеалогию». В 1335 г. Жан Барбетт, парижский бюргер и купеческий прево, вместе с другими нотаблями, купцами и менялами, обратился к королю с просьбой о разрешении организовать турнир между представителями добрых городов Франции, «по образцу [турниров] короля Приама, при коем некогда была разрушена Великая Троя, и его двадцати пяти сыновей». Еще намного позже, во времена, когда в Риме откапывали прекрасные античные статуи, но не умели их идентифицировать, единственным произведением искусства, которое немедленно опознали папы, кардиналы, просвещенные люди, а также все римские князья и их приближенные, была знаменитая группа «Лаокоон». Тому, кто ее нашел, мотыжа землю в винограднике близ терм Тита, воздали почести как герою, а позже его похоронили в церкви Аракоэли.

[144] Никита Хониат, цит. по: Henri de Valenciennes. Sur la fondation de l’empire latin de Constantinople //Nouvelle collection des mémoires pour servir à l’histoire de France depuis le XIII siècle jusqu’à la fin du XVIII / Par Michaud et Poujoulat. T. 1. Lyon; Paris: Guyot frères, 1851. P. 115.

[145] Никита Хониат. История. Цит. по : René de La Croix, duc de Castries. La Conquête de la Terre sainte par les Croisés. Paris: A. Michel, 1973. P. 348-350, воспроизведено на интернет-сайте https://croisades.espaceweb.usherbrooke.ca/sources4.htm. Хониат описывает также, как он и его близкие бежали из дома и как их проводил на корабль один венецианец, верный друг, прежде получивший приют в его доме.

[146] P.E.D. Riant. Des dépouilles religieuses enlevées à Constantinople au XIIIe siècle par les Latins // Mémoires de la Société nationale des antiquaires de France. XXXVI (1875). P. 27, который пишет: «Святые мощи в Византии пользовались таким же спросом, как ныне мрамор в руинах Греции».

[147] Обвинение альбигойцев в ереси, конечно, не было ложным, но, хоть и нельзя забывать, что папского легата убили, все-таки «альбигойский крестовый поход» в конечном счете закончился присоединением Лангедока к Французскому королевству. Точно так же когда Карл Анжуйский с согласия папы и при его поддержке предпринял завоевание Неаполитанского королевства, немецких рыцарей — его противников — обвиняли в ереси и, когда они попадали в плен, судили как еретиков.

[148] Grousset R. Histoire des croisades... Op. cit. T. 3, p. 75.

[149] Результаты переписи, на мысль о проведении которой, несомненно, могло натолкнуть составление в 1086 г., всего через двадцать лет после завоевания норманнами Англии, «Книги Страшного суда», указывали для каждого владения площадь земель, вид возделываемых культур и общую стоимость имущества, включая постройки. Норманны сделали то же самое в Южной Италии и на Сицилии, но опросы, похоже, были менее тщательными, — во всяком случае, дошедший до нас документ неполон.

[150] Обо всем этом см. Робер де Клари. Цит. соч.

[151] Жоффруа де Виллардуэн. Цит. соч. С. 77.

[152] Впоследствии — несколько французских знатных родов: соглашение, которое Филипп Красивый силой заставил подписать его участников 29 июля 1213 г. в Фонтенбло, включало пять обещаний заключить брак, гарантируемых уступками земель и прав.

[153] Робер де Клари не мог знать всего, но тем не менее сообщил, как греки избрали императора в своей среде: «Когда греки увидели, что их император убежал, они разыскали в городе некоего знатного мужа по имени Ласкер и прямо этой же ночью спешно поставили его императором. Когда он был поставлен императором, то не отважился там остаться, а еще до восхода сел на галеру, переплыл рукав Св. Георгия и уехал в Никею Великую, а это богатый город; там он остановился и потом стал в нем сеньором и императором» (Робер де Клари. Цит. соч. С. 58).

[154] Его рассказ завершается 1207 г., годом смерти Бонифация Монферратского. Известно шесть рукописей этого рассказа, который очень скоро несколько раз переписали и некоторые рукописи перевели на французский, более или менее переработав, дополнив или включив в более значительные труды. В 1573 г. Паоло Ремузио сделал в Венеции латинский перевод [Ramusio, Paolo. Pauli Rhamnusii Veneti De bello Constantinopolitano et imperatoribus Comnenis per Venetoset Gallos restitutis, 1204.Venetiis: apudD. Ni-colinum, 1604], а в 1585 г. «История» Виллардуэна была напечатана в Лионе [в Париже] под заглавием: L’histoire de Geoffroy de Villehardouyn... de la conqueste de Constantinople par les barons françois associez aux Vénitiens, l’an 1204. A Paris: chez A. L’Angelier, 1585.

[155] Жоффруа де Виллардуэн. Цит. соч. С. 24-25.

[156] Симон IV де Монфор принимал участие в немецком походе 1197 г. и провел два года в Сирии.