«История крестовых походов»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эти итальянцы, знатные воины, очень помогли франкам в осадах крепостей, потому что привозили с собой мастеров-плотников, умевших за недолгое время возводить большие осадные машины, которые под Антиохией и Иерусалимом не только наносили удары по стенам, валя целые куртины, но и бросали вовнутрь огромные каменные глыбы, чтобы устрашать жителей. Так было под Антиохией, Кесарией и Джебайлом, тем более под Акрой, где эти машины обеспечили христианам господство над морем и отогнали египетский флот, «когда прежде всего был освобожден морской путь, на коем наши люди получили лучший порт, какой был на этом берегу, а их враги были изгнаны с этого места»[72].

Но в Акре, став хозяевами города, они начали вовсю грабить и убивать, к великой ярости короля Балдуина I Иерусалимского и его рыцарей, которые при всех завоеваниях старались привлекать население на свою сторону и защищать его. Они едва не напали на лагерь итальянцев. По существу, итальянцы, которые были скорей авантюристами и купцами, ищущими барышей, по-настоящему не способствовали колонизации и не оказали ей большой поддержки, быстро поняв, что Святая земля с рыночной точки зрения мало что им даст. Некоторые семейства, в Джебайле — генуэзские, в Тире — венецианские, поселились там по-хозяйски, а колония Св. Иоанна Акрского образовала, конечно, внутри Акры свой отдельный городок. Но в основном итальянцы уже устремились в другие места, где и развернули активную деятельность: теперь они закладывали первые фактории, которым предстояло служить портами захода, первыми базами их колониальной империи, на островах и побережье Пелопоннеса. И вместо того чтобы помогать латинянам консолидировать завоеванные территории и укреплять власть, генуэзцы, венецианцы и пизанцы воевали меж собой: в марте 1100 г. венецианский флот из тридцати кораблей, возвращаясь с Родоса, вступил в бой с пизанцами, которые потеряли два десятка судов, много людей убитыми и несколько тысяч — пленными. Венецианский командующий отказался выдавать их императору Алексею I Комнину, затребовавшему их, чтобы поступить с ними как с мятежниками, но по возвращении в Италию взял за них большие выкупы.

ВТОРОЙ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД

Всё менее многочисленные суда высаживали в Яффе лишь немногих паломников, не привлекавших внимание хронистов. С другой стороны, очень похоже, что после невзгод, какие претерпели экспедиции 1096―1097 гг., из Европы в Иерусалим по суше ходили лишь маленькие группы, умевшие вести себя незаметно, скромно, не проявляя ни малейшего высокомерия, с туго набитыми кошельками, обеспечивавшими им беспрепятственное снабжение на всем пути. Поход, предпринятый в 1147 г. императором Конрадом III и французским королем Людовиком VII, мы называем «вторым крестовым походом», как будто двадцать пять лет не происходило ничего и франки Святой земли жили в другом мире, оставаясь совершенно чуждыми для западных христиан. На самом деле эту акцию нельзя считать ни продолжением, ни повторением акции 1096―1097 гг., но название «крестовый поход», применяемое к той и другой, заставляет забывать, что объявленные цели были неодинаковыми, что готовился «второй крестовый поход» долго и с самого начала без энтузиазма и что в конечном счете эта операция полностью провалилась.

1 декабря 1145 г., через несколько месяцев после своего избрания, папа Евгений III призвал европейцев взяться за оружие, чтобы прийти на помощь латинянам Востока, — не как Урбан II в Клермоне, во время собора, перед огромной толпой, а в тексте буллы, которая, похоже, получила очень слабый отклик. Он не поехал проповедовать из города в город или из аббатства в аббатство, а оставался в Италии, чаще всего в Витербо, вдали от римского народа, который поддерживал антипапу, а его бы наверняка прогнал. Избранный в Пизе, когда еще не был кардиналом, он не мог добиться от западной церкви, чтобы она считала его бесспорным главой церкви, и это из-за его шаткого положения, если вдуматься, «крестовый поход» священники проповедовали лишь в отдельных местах, как, впрочем, и в 1095 г. Главное: он не говорил ни о Иерусалиме, ни о Гробе Господнем, ни о защите паломников, а лишь о том, чтобы вернуть Эдесское графство, которое в 1144 г. захватил Зенги, атабек Алеппо. Это значило ввязаться в авантюру, опасности которой мог оценить каждый: речь шла не о том, чтобы оказать помощь латинскому государству на Святой земле, а о том, чтобы спасти «норманнское» княжество, задействовав все силы латинского Иерусалимского королевства с риском ослабить и погубить его.

Людовик VII, сидевший на троне с 1137 г., откликнулся одним из первых — говорили, что он хочет замолить в Иерусалиме свои грехи, прежде всего сожжение трех сотен человек, искавших в церкви Витри убежища от штурмовавших город воинов короля. Но когда он очень скоро, на Рождество, пригласил своих вассалов в Бурж, довольно многие не прибыли на его зов, а те, кто явился, не выказали особого энтузиазма. Все разошлись, но не была назначена ни дата сбора, ни военачальники, чтобы сопровождать короля. Во всем королевстве князья и сеньоры, от Нормандии до графства Тулузского, помнили о злоключениях 1100-х гг., когда три больших похода закончились провалом — до Иерусалима и близко не дошли и потеряли тысячи человек.

В Германской империи император Конрад III, свояк Мануила I Комнина[73], мог рассчитывать на своих швабских вассалов, верных его династии, но графы и рыцари северных областей, прежде всего Саксонии, ясно дали ему понять, что охотней сразятся с язычниками на восточных границах. Они собрались во Франкфурте в марте 1147 г., их замысел был одобрен папой, который через месяц в тексте почти такой же буллы, как булла 1145 г., заявил: те, кто возьмет крест для борьбы с вендами, тоже будут рыцарями Христа, а их близкие и имущество будут взяты под охрану церкви. К ним присоединилось много датчан и поляков. Все эти рыцари и воины в походе на Ближний Восток участия не приняли.

Если верить рассказам того времени, а тем паче истории, которую написали позже и преподают поныне, «второй крестовый поход», несомненно, остался бы благим намерением, если бы не рвение и упорство Бернарда Клервоского, который в марте 1146 г. в Везеле, а в конце того же года в Шпейере сумел убедить соответственно короля и императора. Это, как всегда, сильное упрощение, но нельзя отрицать, что проповеди белого духовенства были куда более редкими и хуже согласованными, чем проповеди монахов. В империи, особенно в долине Рейна, появились, как и в 1095-1096 г., самозваные проповедники, возбуждавшие толпы выступить против всех, кого они объявляли врагами Христа. Они обвиняли еврейских ростовщиков и добрых купцов в том, что те эксплуатируют людей, принимающих крест, и даже в том, что не дают денег на поход в Святую землю. В хронике описан некий Рудольф, называвший себя священником или монахом, а на деле, скорей всего, самозванец, который призывал убивать «нечистых» людей. Фактически снова, несмотря на все старания архиепископов Кёльнского и Майнцского смирить страсти и защитить тех, кого они могли защитить, толпы черни начали грабежи и убийства в городах.

Немцы пошли дорогой, проторенной Готфридом Бульонским. У французов вопрос выбора дороги вызвал бурные споры, а впоследствии — упреки и раздор. Некоторые хотели отправиться морем, уверяя, что так встретят меньше препятствий, подвергнутся меньшим опасностям и — что, возможно, было важно для некоторых, — при этом за ними заведомо не смогут последовать толпы бедняков. Никто из них не предложил обратиться к северным итальянцам, которые могли бы построить и оснастить достаточное количество больших судов.

Иметь дело хотели только с сицилийцами. В этом выборе, если отвлечься от соображений политики и поиска союзов, не было никакого смысла. Предстояло идти далеко на юг, пересечь Альпы с отрядом, отягощенным тяжелым обозом, следовать дальше до Апулии и выдержать опасности долгого морского перехода до киликийских берегов. Это стоило дороже и, если вдуматься, влекло больше риска. Но те, кто отстаивал этот план, громогласно утверждали: его преимущество состоит в том, что не придется иметь никаких дел с греками. Не надо будет идти ни по какой из их дорог. Не потребуется идти в Константинополь, чтобы унижаться перед греческим императором, и армия не попадет в зависимость от проводников, которые в Анатолии изменят и выдадут бойцов противнику. Рожер II, коронованный в качестве короля Сицилии на Рождество 1130 г. антипапой Анаклетом, в 1139 г. добился признания от Иннокентия II и за несколько лет закрепил за собой репутацию поборника христианства в Средиземноморье. Его знатные воины ежегодно устраивали набеги на базы мусульманских пиратов на побережье Африки — Махдию, Джербу и Джиджелли (близ Бужи). В 1145 г. его адмирал Георгий Антиохийский взял Триполи[74] и оставил там гарнизон, следивший за выплатой дани. Итальянские норманны, достигшие вершины могущества и новой славы, достойные наследники главарей ватаг времен Роберта Гвискарда, переправились через Адриатическое море, захватили остров Корфу и сеяли ужас на всех побережьях Греческой империи.

На самом деле некоторые из приближенных короля, хорошо зная соотношение сил, понимали, что в схватках за возвращение и сохранение Антиохийского и Эдесского графств армии придется столкнуться с греками, стратиги которых будут готовы к бою. Несколько лет назад, в 1142 г., Иоанн II Комнин добивался от Раймунда де Пуатье и Жослена II, графа Эдессы, передачи ему Антиохии, и только смерть императора в апреле 1143 г. положила конец его посягательствам на город. На каждом собрании, какое проводил французский король, присланный армянами епископ Тарса и многие советники Людовика VII во главе с Жоффруа де ла Рош-Ванно, епископом Лангрским, возвышали голос, напоминая, что Иоанн Комнин изгнал франков из крепости Мамистра, из многих замков и с обширных территорий на морском побережье, а также удалил католических епископов, заменив их еретиками. Вместо того чтобы побуждать христиан изгнать язычников подальше, он вступил в союз с последними ради истребления франков. Бог, справедливый мститель, пожелал, чтобы Иоанн Комнин сам ранил себя отравленной стрелой и тем самым завершил свою недостойную жизнь. Но его преемник Мануил I Комнин оказался не лучше и везде, где может, поддерживает своего патриарха и священников против священников римских. Самые решительные считали, что поход на Восток должен быть в той же мере войной с греками, как и с язычниками. Это должен быть тот самый бой с ересью, какой в совсем недавнем прошлом, всего за несколько лет до призыва папы идти на Восток, проповедовали Бернард Клервоский и цистерцианцы, яростно обличая манихеев, которыми они называли также богомилов, павликиан или катаров. Не сбавляя темпа, Бернард в 1140 г. на соборе в Сансе добился обвинения в ереси Абеляра и Арнольда Брешианского, а через пять лет, весной 1145 г., отправился читать проповеди против еретиков в Лангедок.

Все видели в греках людей, чуждых римской церкви, столь же преступных, как и другие иноверцы, и ничто не мешало их обвинять: «Мы узнали, что они совершают преступление, достойное смертной казни, а именно: вступая в брак с кем-либо из наших, они крестят заново того, кто был окрещен по римскому обряду. Знали мы и о других их ересях, связанных со служением мессы, и об их мнении о том, от кого исходит Святой Дух»[75].

Король, который, конечно же, предупредил императора Мануила Комнина о своем намерении идти на Восток сражаться с неверными, отправил посольство также к королю Сицилии, который, не заставив себя упрашивать, пообещал ему корабли и провизию для переправы через Адриатическое море и, более того, заверил, что и его сын будет сопровождать Людовика в дороге по Балканам. Но в Этампе, где Людовик VII созвал тех, кто должен был следовать за ним и присутствовать на советах, обвинители греков в коварстве не смогли его убедить, и было решено идти исключительно по суше, через Германию и Венгрию. Однако с первых же дней, после переправы через Рейн, продукты стали настолько дорогими из-за многочисленности покупателей, что многие паломники отделились от общей массы, чтобы направиться на Юг и пересечь Альпы.

Армии короля и германского императора выступили в путь только в 1147 г., через два года после призыва папы. Войска этих монархов были, возможно, менее многочисленными, чем те, какие в 1096 г. собрали бароны, но их выставленные напоказ оружие, украшения и богатства производили более сильное впечатление. Вместе с Конрадом отправились его племянник Фридрих (будущий Барбаросса) и единоутробный брат епископ Оттон Фрейзингенский, папский легат, герцоги Австрийский и Швабский, маркграф Баденский, несколько епископов и один из итальянских крупных вассалов, маркграф Вильгельм Монферратский. У французов свиту короля, которого сопровождали также брат Роберт де Дрё и молодая жена Алиенора Аквитанская, составляли граф Генрих Шампанский, Альфонс-Иордан Тулузский — сын Раймунда IV, граф Тьерри Фландрский, Гуго де Лузиньян и Амедей Савойский. Это была не просто большая армия — это был королевский двор на марше: за монархами следовали приближенные, жены, дети и племянники, вассалы, советники и дворня. Один из тех писавших намного поз-

же историков, которые не побоялись несколько отстраниться от событий и выразить неодобрение, приводит список знатных дам и показывает, сколь большое значение они придавали своему багажу и туалетам, причем многие из них, и Алиенора первая, взяли с собой своих трубадуров. Об этом сообщили папе, он попытался отреагировать, и по нескольким его запретам и предостережениям видно, как мало в подготовке к этому походу проявлялось энтузиазма и религиозного порыва, характерных для времен Готфрида Бульонского и Раймунда IV Тулузского: рыцарям запретили брать в поход собак и соколов, а главное — был составлен очень подробный список оружия и одежды, которые должен взять каждый. В самом деле, время баронов Первого крестового похода, которых обязательно сопровождали духовные лица, духовники, проповедовавшие по вечерам в лагере и оставившие рассказы, где служение Богу и освобождение Иерусалима трактовались как выполнение торжественных обетов, — ушло в прошлое. От авантюры 1147 г., обреченной на провал, остался рассказ одного-единственного очевидца, Одона (или Эда) Дейльского[76], близкого к Сугерию, аббату Сен-Дени, и в течение всего похода выполнявшего обязанности королевского духовника. Он взялся за перо в июне 1148 г., перед штурмом Дамаска. Его адресованный Сугерию текст «О странствовании Людовика VII на Восток» [De profectione Ludovici VII in Orientem], который в XIX в. почему-то назвали «Историей крестового похода Людовика VII», — не более чем составная часть «Жизнеописания Людовика VII», подготовленного монахами Сен-Дени. Одон нечасто задерживается на описаниях страданий и боев, но, не слишком желая этого сам, показывает, как неохотно этот странствующий королевский двор уступал требованиям, которым должен был соответствовать настоящий военный отряд. На восточном берегу Рейна бедняки во время драки устроили в лагере пожар, что, — пишет наш хронист, — «было гибельным для некоторых из наших, а именно для богатых купцов и менял». И далее: чтобы попасть в Азию, «мы переплыли море, а близко за нами следовали суда с продуктами питания и менялами, которые на берегу разложили свои сокровища; их столы блестели от золота и были украшены серебряными сосудами, которые они купили у наших». В Константинополе он удивляется хорошему снабжению рынков, но ничего не пишет о ценах на зерно и вино: «Мы покупали рубашку менее чем за два денье, а тридцать рубашек за три су»[77].

Королевская армия, отягощенная обозом, из-за постоянной сутолоки приобретала жалкий вид: «Поскольку очень многие повозки были запряжены четырьмя лошадьми, то, если одна наталкивалась на препятствие, останавливались и все остальные; если же перед ними было несколько путей, они иногда таким же образом закупоривали их все, и тогда погонщикам, чтобы выйти из затруднения, очень часто приходилось подвергать себя большой опасности. Поэтому много лошадей пало, а многие люди жаловались на медлительность продвижения».

Однако этот поход на Восток вместе с тем был большим народным паломничеством; как и в 1096 г., князья и сеньоры принимали, защищали и по возможности кормили великое множество простых людей, неспособных сражаться. Чаще всего хронисты довольствуются словами «масса» или «толпа», а если осмеливаются приводить цифры, всегда считают на сотни тысяч; очевидно, что доверять этому не стоит[78]. Но Одон Дейльский — конечно, очень часто оставляющий современного историка недовольным, — записал подсчет, сделанный греками, когда немцы пересекали Босфор; подобного указания нигде в другом месте и применительно к другим «крестовым походам» не найдено. Немецких паломников было ровно 9566, но с учетом того, что многих пеших они по пути потеряли, вышло в поход их гораздо больше. Поиск продуктов питания за приемлемое время и приемлемую цену не раз приводил к беспорядкам с тяжкими последствиями: «В Вормсе всё поступало к нам в изобилии по реке, но именно там мы впервые ощутили безрассудность своих людей: недовольные паломники бросили в реку лодочника, а потом подожгли дома». Всю дорогу паломники снабжали себя сами: «Немало людей шло сзади, и они добывали пищу либо на рынках, когда могли платить, либо путем грабежа, к которому прибегали охотней». В Греческой империи жители городов не открывали ворот и спускали то, что хотели продать, на веревках со стен: «Это занимало слишком много времени и не могло удовлетворить наших многочисленных паломников, которые, страдая от великой нужды среди изобилия, воровали и грабили, чтобы обеспечить себя необходимым». В Константинополе император вышел навстречу королю, и «все, кто там присутствовал, могли утверждать, что он питал к нему [королю] сильную любовь. Нельзя упрекать греков за то, что они запирали ворота перед толпой, ведь безумцы сожгли много их домов и оливковых рощ — либо из потребности в дровах, либо из безрассудства или в опьянении. Король велел отрубать виновным руки, ноги и уши, но этого было недостаточно, чтобы обуздать их яростное исступление, так что нужно было либо применить воинскую силу и убить тысячи человек, либо терпеть столь дурные поступки».

Еще хуже было то, что во время боев эта толпа паломников становилась тяжким бременем, губившим всю армию. Одон Дейльский, говоря по преимуществу о немцах, пишет, как в некоторые моменты масса простых людей, слабых и безоружных, часто плетущихся в хвосте, становилась роковой обузой для армии; так, в горах Тавра движение рыцарей, отступавших в правильном порядке, чтобы избежать засады и массовой гибели, дополнительно замедляли те, кто шел со всех сторон в поисках пищи и кого все больше ослабляли усталость и голод. Командующий, граф Каринтийский, постоянно поджидал уставших людей, поддерживал слабых; когда настала ночь, он сам остался в арьергарде. Позже, на дороге в Дамаск, христиане, хоть и были предельно бдительны, попали в засаду: «Рыцари, смело бросившись в атаку и врубившись в самую гущу турецких отрядов, мечами пробивали проход. Отягощенные панцирями, шлемами и щитами, они могли продвигаться лишь медленно, и их постоянно окружали враги, дополнительно затрудняя движение. Они бы легко отбились от врагов, но были вынуждены медлить, чтобы не отрываться от пеших воинов, не допуская, чтобы ряды прорвали и чтобы враги получили возможность нарушить их строй. Они сострадали друг другу, христианский народ сплотила любовь, и казалось, что он действует как один человек. Рыцари проявляли величайшую заботу о пеших отрядах». Позже об этом писал историк, Вильгельм Тирский, но еще Одон Дейльский, внимательный очевидец, горько на это жаловался и видел в этом причину всех бед: «Когда Святой Отец запретил [рыцарям] везти с собой собак и соколов, он распорядился очень мудро. Дай Бог, чтобы он отдал подобные приказы и пешцам и чтобы, удерживая слабых, он дал сильным мужам вместо котомки меч, а лук вместо посоха! Ибо слабые и безоружные — всегда бремя для своих и легкая добыча для врагов».

Император Конрад III собрал своих людей в Регенсбурге, где приказал построить или оснастить большое количество тяжелых судов, и выступил в поход воистину по-императорски: на кораблях его сопровождало много рыцарей, а на суше — много коней и людей[79]. В Греческой империи, где немцы, чтобы обезопасить себя от греков, всегда беспокойных и недоверчивых, шли вперед, как завоеватели, дерзко и не проявляя никакой осторожности, их пехотинцы, остававшиеся позади и часто пьяные, становились легкой добычей наемников-кочевников, болгар и печенегов, которые убили их столько, что трупы, остававшиеся непогребенными, наполнили смрадом всю страну. Задолго до Адрианополя чиновники императора Мануила Комнина не хотели пускать их ближе к Константинополю, требуя, чтобы они прошли в Азию другой дорогой и через пролив Святого Георгия Сестосского: они говорили, что он ближе, более узкий и находится среди земель, где они найдут в изобилии съестные продукты[80]. Конрад отказался и повел своих людей прямо под стены Константинополя, туда, где императоры построили несколько красивых дворцов, чтобы проводить лето. Немцы «грубо вторглись в эти райские места, разрушив почти все, что там было, и прямо на глазах у греков хватая все, что приглянулось. Так что оба императора, один — не желая выходить из своего города, другой — отказываясь входить в него, вели себя как враги, так и не встретившись, пока Конрад, получив-таки греческих проводников, не переправился через Босфор, после чего без боев и потерь достиг Никеи».

В октябре Конрад, уже испытывавший трудности с прокормом бедняков, с основной частью войск пошел к Иконию, а его брат Оттон Фрейзингенский — к Лаодикее. Об этой двойной азиатской кампании, в результате которой две больших императорских армии без настоящего боя были наголову разбиты и почти уничтожены, более чем сдержанно пишет сам Конрад[81] в письме аббату Корвейского монастыря. Он говорит только о бедняках как о столь тяжком бремени, что рыцарям, чтобы защитить их и по возможности спасти, пришлось оставить территорию и отступить с боем. Они спешно покинули Никею, направляясь к Иконию и следуя за проводниками, которые знали дорогу. Но через десять дней пищи начало не хватать, особенно для коней. Турки непрерывно нападали на толпу пеших воинов, не успевавших за армией. «Страдания этих людей, умиравших от голода и вражеских стрел, внушали нам такую жалость, что, посоветовавшись с нашими князьями и баронами, мы решили отдать приказ об отступлении к морю, чтобы восстановить наши силы, предпочитая сберечь то, что у нас оставалось, чем победить этих лучников в кровавых боях»[82]. Вильгельм Тирский решительно обвиняет немцев в легкомыслии за то, что пошли наугад, не зная дороги, а еще более клеймит императора Мануила, якобы приказавшего проводникам завести их в глубь пустыни и отдать на милость туркам. Эта измена греков, уже упоминавшаяся в описаниях вспомогательного похода 1100 г., особо подчеркивается во всех рассказах. Проводники взяли провизии только на восемь дней, уверяя, что к тому времени будут в Иконии. Но на восьмой день никаких стен красивого города на горизонте не показалось, и люди по-прежнему шли по враждебной, почти необитаемой местности. Их еще три дня умышленно вели на север, а утром четвертого дня проводники исчезли, и все окрестные горы оказались покрыты бесчисленным множеством турок, воющих, как волки на добычу. «Тюрки же, встречая разрозненные силы ослабленных [франков], бродивших в поисках съестного, уничтожали их в большом количестве. Тюркские владения были до того полны франкским добром и серебром, что в Мелитене цена серебра и свинца была одинакова. [Тюркская] добыча доходила до Персии»[83]. Отступление к Никее обошлось дороже, чем проигранное сражение. Турки, все более многочисленные, нападали со всех сторон: «Тевтонские рыцари, кони которых были изнурены голодом, а оружие стало для них слишком тяжелым, не могли атаковать. Каждый час дня и ночи тысячи людей падали, сраженные стрелами. В самого императора попало два дротика, и окружавшие его люди никак не могли его защитить. Те, кто больше не мог идти, бросали оружие и ждали мученической кончины» (Ж.-Ф. Мишо). И, продолжает Конрад в том же письме, «когда мы подошли к морю [на самом деле к Никейскому озеру] и разбили палатки, уже ни на что не надеясь, — к нашему великому облегчению, к нам пришел король Франции, которого мы не ждали. Он увидел нашу беду, и он, его князья и бароны сжалились над нашим несчастьем и дали нам всё продовольствие, какое могли, и крупные суммы денег».

Однако отряд короля Людовика шел быстро. Хронист, как и другие до него, не заботился о том, чтобы датировать каждый этап похода, но от Вормса до Регенсбурга и далее, до последних городов Венгрии, указывал, сколько дней занял переход от одного города к другому[84]. Этого достаточно, чтобы заметить, что ни заторы, создаваемые телегами, составлявшими обоз двора, ни бедняки, многие из которых по-прежнему тащились сзади, по-настоящему не замедляли движение рыцарей. «Наш король получил большое преимущество благодаря тому, что впереди него шел император, потому что мог переходить все реки этих стран, многочисленные, по совсем новым мостам, не испытывая необходимости работать и не производя никаких затрат». Они без труда переправились через Дунай в Венгрии, в городке, который называли Брундузий, где нашли много судов, оставленных немцами. Но «с момента, когда мы вошли в Болгарию, на греческую землю, нашему мужеству пришлось выдержать немало испытаний, а наши тела отяжелели от усталости. [...] Едва мы вошли к грекам, как они запятнали себя клятвопреступлением, отказав нам в предоставлении съестного вволю и по низкой цене». Они охраняли свои города, запирали их ворота и спускали зерно и мясо на веревках со стен. Эти операции были настолько долгими и осуществлялись так дотошно, что бедняки, страдая от сильного нетерпения и от нужды, воровали и грабили сверх необходимого. Позже дука Софии, родственник императора, ни покидал короля на марше ни надень и следил за достаточно щедрым распределением провизии как среди богатых, так и среди бедных, оставляя самому себе лишь очень мало, но, поскольку многие отставали, они доставали провизию сами — либо на рынках, когда могли, либо за счет грабежа, к которому прибегали охотней.

В Адрианополе приближенные короля посоветовали ему отказаться от красивой идеи сражаться за франков Святой земли, а вместо этого захватить города и замки там, где он находится, и написать Рожеру II Сицилийскому (который тогда «очень рьяно вел войну с императором»), пообещав дождаться, пока он не прибудет с флотом, чтобы осадить город Константинополь[85]. Но, «на наше несчастье, эти советы не убедили короля, и мы снова пустились в дорогу». Прием у императора, его любезность не обезоружили тех, кто изначально был ему враждебен и нашептывал королю, что «никто не может знать греков, кроме тех, кто испытал их сам либо наделен даром предвидения». Епископ Лангрский «презирал их раболепную услужливость» и советовал захватить город: стены не очень прочны, народ труслив, и можно было бы без труда перекрыть каналы, лишив город пресной воды. Другие города не преминули бы изъявить покорность тому, кто овладеет столицей.

На общую беду, стоянка франков затянулась. Хотя император каждый день предлагал переправить армию в Азию, король постоянно откладывал выступление. Сначала — чтобы дождаться отставших, потом — чтобы почтить реликвии в городских церквях, восстановить силы и, наконец, увидеть прибытие тех, кто направился через Апулию. Император хотел, чтобы нее франки находились под пристальным надзором, в одном-единственном лагере и на четко обозначенной дороге, которая вела бы их далеко от Константинополя. Как и в отношении немцев, его военачальники делали все возможное, чтобы убедить короля переправиться в Азию через пролив Святого Георгия. Получив его отказ, они не подали виду, что недовольны, но отряды, посланные вперед, чтобы подготовить лагеря на берегу Босфора, натыкались на всевозможные препоны, и многих из их участников убили в засадах или спровоцированных драках. Людовик VII потерял больше недели, дожидаясь тех, кто, как полагали, пошел через Апулию, чтобы переправиться через море из Бриндизи в Диррахий. Об этом переходе вместе с сицилийскими норманнами и под их защитой, о переправе через Адриатическое море на их судах мы уже ничего не знаем; историки того времени говорят только об армии короля, но очень похоже, что, несомненно, значительная часть крестоносцев 1147 г. предпочла примкнуть к открытым врагам греков.

КАТАСТРОФА

Немцы и французы должны были идти вместе до Антиохии. Неизвестно, когда обе армии, наконец объединившись после восьми-десяти месяцев опасного пути, возобновили движение, но скоро они расстались. Еще до выступления, в первом письме, Конрад писал, что многие его люди, больные или оставшиеся без гроша, неспособные идти дальше, покинули лагерь, чтобы искать крова и помощи у греков. Должно быть, они разбежались, и никто не озаботился сказать об этом хоть несколько слов. Людовик VII и остатки немецких войск пошли не самой короткой дорогой, но, чтобы не терпеть мучений и опасностей пустыни и не подвергаться нападениям турок, выбирали пути, шедшие вдоль берега в большем или меньшем отдалении от него. Тем самым они искали защиты или убежища у греков. Однако оба хрониста, Одон Дейльский и Оттон Фрейзингенский, а потом все, кто переписывал их тексты, единодушно осуждая предательство проводников и их коварство, не дали четкой оценки крайне непродуманному решению запросто идти к врагам, которых так часто хулили, в страну, о которой ничего не знали и были неспособны даже правильно называть города вдоль дороги. Через Пергам и Смирну латиняне к концу сентября наконец пришли в Эфес. Конрад не может привести название города, но пишет, что отметил Рождество близ могилы святого Иоанна. Он оставался там один со своими людьми три долгих дня, чтобы восстановить здоровье и силы. Однако немало рыцарей, слишком слабых и поэтому неспособных продолжать путь, просто-напросто вернулись лечиться в Константинополь в фургонах одного греческого отряда.

Армия Людовика VII углубилась внутрь материка. На берегах Меандра[86] большой авангард под командованием графа Генриха Шампанского и Тьерри Фландрского без больших потерь, даже среди паломников, помещенных для защиты в центр вместе с обозом, победил толпу турок, оставивших на поле боя много убитых. Через два дня пути они достигли городка Лаодикеи[87], господствующей над рекой крепости, которую нашли пустой, но где собрались и восстановили силы. 6 января 1148 г. они, разбившись на два отряда, двинулись на юг по плохой горной дороге, чтобы достичь порта, где могли бы погрузиться на суда. И именно там, похоже, в самый первый день, прекрасная армия едва не потеряла своего короля и была почти полностью уничтожена.

Вместо того чтобы следовать приказам короля и идти дальше, первый отряд (под командованием Жоффруа де Ранкона, сеньора Тайбура), уступив настояниям нескольких вельмож и прежде всего королевы Алиеноры и дяди короля, графа Морьена, соблазнился возможностью разбить свои большие шатры в глубокой долине, дав возможность туркам собраться на вершинах. Рыцари короля и большой арьергард, подойдя через несколько часов, обнаружили, что в этом лагере еще царит полный беспорядок, дорога загромождена тяжелыми телегами и бесчисленным обозом, а люди словно попали в ловушку, не в состоянии двинуться ни вперед, ни назад: «Гора была крутой и покрытой большими камнями, ее вершина, казалось нам, достигала небес, а поток, низвергавшийся на дно долины, как будто соседствовал с адом. Толпа людей скопилась в одном месте; люди напирали друг на друга, останавливались, устраивались как могли, не думая о рыцарях, оставшихся впереди, и были словно прикованы к месту, почти не двигаясь. Вьючные животные падали, увлекая в бездну тех, на кого натыкались. Сами камни, без конца осыпавшиеся, наносили большой ущерб, и те из нас, кто рассеялся во все стороны в поисках лучших путей, рисковали, что упадут сами или их сшибут другие»[88]. Это была полнейшая катастрофа, где все в беспорядке бежали безо всякой команды, покинув короля; на какое-то время последнего окружили враги, и спасся он только потому, что вскочил на убегавшую лошадь, а к собиравшейся заново армии присоединился лишь намного позже, когда его гибель уже оплакивали[89]. «Этой ночью никто не сомкнул глаз, потому что каждый ждал кого-то из своих, так никогда и не вернувшегося, или принимал тех, кто, совсем раздетый, догонял нас, и предавался радости, больше не думая об утраченном». Утром они отчитались перед королем

0 погибших и пропавших, а днем увидели вражескую армию с ее трофеями, взятыми у франков, в бесчисленном множестве заполнившую горы. Провизии стало не хватать, когда, чтобы дойти до побережья, им оставалось еще двенадцать дней перехода. Спасением они были обязаны только тамплиерам, которые во главе с великим магистром Эвраром де Баром установили в их рядах порядок и дисциплину: рыцари ехали на флангах собранного отряда, следя за его движением, а пешие шли в самом арьергарде, за толпой бедняков. Изнуренные лошади, умиравшие от голода, по дороге падали мертвыми, и люди ели их мясо.

В Сатталии, городе, недавно отбитом греками, губернатор немедля потребовал от латинян поклясться в верности императору и дорого заплатить за провизию. Им стали внушать, что до Антиохии сорок дней хода по местности, которую горные реки сделали непроходимой, тогда как по морю они доберутся туда за три дня, пройдя из порта в порт в полной безопасности. Ландульф, губернатор, предложил королю несколько кораблей небольшого водоизмещения, и тот разделил их между баронами и епископами. Другие суда были наняты «за немыслимые деньги»; греки вздували цены, и королевский флот поднял якорь только через пять недель после прибытия в Сатталию, попал в шторм и пришел в порт Антиохии лишь после пятнадцати дней рискованного перехода. Бароны встретили там Конрада и его отряд, который, восстановив в Константинополе силы и получив помощь от императора, вышел в море на флоте, оснащенном греками, и достиг Сирии за несколько дней, не встретив ни одной опасности. Так что обе больших латинских армии, которые в Константинополе отказались присягать императору, были обязаны спасением лишь помощи той самой Восточной империи, которую какое-то время назад помышляли уничтожить.

Чаще всего наши авторы, вынужденные торопиться, говорят только об этом отряде сеньоров и рыцарей без коней, но обходят полным молчанием злосчастную судьбу основных сил армии, пехоты и бедняков. Людовик VII долго пытался обеспечить им защиту, договорившись с греками, чтобы последние, получив круглую сумму в пятьсот марок серебра, обязались их сопровождать, кормить и охранять на горных дорогах силами отдельного военного отряда, который бы довел их до Тарса. Он доверил заботу о них весьма прославленным рыцарям под командованием Аршамбо де Бурбона и графа Фландрского. На них немедленно напали, окружили в лагере, и они уже считали себя погибшими; два отряда численностью в три-четыре тысячи попытались вырваться, но, лишившись сил, не в состоянии дать бой, эти несчастные в конце концов разбежались во все стороны, а по преимуществу примкнули к туркам, которые давали им хлеб и вербовали в свое войско[90].

[72] Guillaume de Туr. L’Estoire de Eracles, empereur, et la conqueste de la terre d’Outre-mer. Paris: Impr. royale, 1844. P. 443. — Richard /. Les bases maritimes des Fatimides, leurs corsaires et l’occupation franque en Syrie // Egypt and Syria in the Fatimid, Ayyubid and Mamluk eras / U. Vermeulen and D. De Smet, eds. Leuven: Uitgeverij Peeters, 1995-1998.2 vol. Vol. 2. 1998. P. 115-130.

[73] Он был женат вторым браком на Гертруде фон Зульцбах, сестра которой Берта была женой Мануила Комнина.

[74] Имеется в виду Триполи в Северной Африке, а не в Ливане (Прим. пер.).

[75] Odon de Deuil. La Croisade de Louis VII roi de France / publ. par H. Waquet. Paris: P. Geuthner, 1949. P. 60.

[76] Одон Дейльский, монах в Сен-Дени, родился в Дёйе, в долине Монморанси.

[77] Рубашки явно его очень занимали: несколькими строками ниже он горько жалуется, что в трех днях пути от города «рубашка стоила пять или шесть денье».

[78] Один анонимный автор дошел до 395 000, а Бар Эбрей (1226―1286), арабский и христианский врач и философ, и греки приводят цифры от 90 000 до 50 000.

[79] Немцы высадились на берег реки в одном венгерском городке и дальше все шли по суше. Когда армия Людовика VII готовилась переправиться через Дунай, его люди увидели, что немцы оставили на берегах так много судов, что местные жители разбирали их для строительства домов и на дрова.

[80] Пролив Святого Георгия Сестосского, ныне Дарданеллы, получил название по древнему городку Сестосу, располагавшемуся на европейском берегу напротив Абидоса. Там построили церковь, посвященную Св. Георгию.

[81] Письма воспроизведены [в английском переводе] на интернет сайте deremilitari.org по изданию: Translations and reprints from the original sources of European history. Pennsylvania: University of Pennsylvania Press, 1894-1955. T. 1.1894.

[82] Ibid. Он нигде не говорит об измене греческих проводников.

[83] Михаил Сириец, по изданию: Yousif, Ephrem-Isa. Les Syriaques racontent les croisades. Paris, Budapest, Torino: L’Harmattan, 2006. P. 149. [Цит. по изданию: Из хроники Михаила Сирийца (статья третья) // Письменные памятники Востока. 1982. С. 22.]

[84] «Это [было сделано], — пишет он, — чтобы познакомить путников с дорогой, названиями местностей и городов, ибо всегда будет достаточно людей, которые направятся к Гробу Господню, и они станут осмотрительней, зная, что случилось с нами». Odon de Deuil. Op. cit. Livre 2.

[85] Одон Дейльский не говорит, как король узнал о походах сицилийских норманнов и кому следовало адресовать эти письма. Как бы то ни было, идея такого союза и совместного наступления была близка некоторым представителям королевской свиты.

[86] По-турецки Бююк Мендерес, прибрежная река, впадающая в Эгейское море на уровне острова Самос.

[87] Имеется в виду так называемая Лаодикея-на-Лике, а не Лаодикея Приморская (современная Латакия) (Прим. пер.).

[88] Orion de Deuil. Op. cit. Livre 6.

[89] Об этой катастрофе написано немного, разве что историк Жозеф-Франсуа Мишо в своей «Истории крестовых походов» (Michaud J.-F. Histoire des croisades. Paris: Fume, Jouvet et Cie, 1877. 2 vol. T. 2. P. 164) худо-бедно реконструировал ход событий.

[90] Одон Дейльский уделяет судьбе этих несчастных всего несколько слов, а авторы, которые описывали ход событий после него, предпочитали ее игнорировать. Но похоже, что люди, оставшиеся в своих лагерях у подножия стен Сатталии, в конечном счете были подобраны кораблями, которые тоже отвезли их в порт Антиохии. Мы знаем, что граф Фландрский и Аршамбо де Бурбон в том году не умерли. Тьерри, граф Фландрский, уже сражавшийся на Святой земле в 1139 г., присутствовал в Антиохии и Птолемаиде вместе с Людовиком VII. Он объявился на Востоке еще дважды, в частности, в 1164 г. у Амори, короля Иерусалима, при осаде Триполи.