«История крестовых походов»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Также вожди франков впервые сражались не вслепую, ничего не зная о врагах, их силах и союзах, но сумели несколько раз и на разных уровнях власти вступить в контакт и договориться о перемирии или о почетной сдаче. Очевидцы с настойчивостью, которая выглядит если не подозрительной, то по меньшей мере очень снисходительной, много говорят о том, как Саладин непосредственно до или после своей победы при Хаттине принял сдачу нескольких крепостей, сохранив жизнь осажденным и предоставив им свободный выход. Несколько позже, в соответствии с условиями перемирия от 2 сентября 1192 г., он вернул территории Боэмунду III Антиохийскому и простым франкским сеньорам, в частности Бальяну д’Ибелену и Рено Сидонскому, тем самым сделав их вроде как вассалами.

Похоже, король Франции никогда не встречался с Саладином, но Ричард не раз говорил с последним о мире. Некоторые, даже из числа авторов самых серьезных рассказов, были они непосредственными очевидцами или нет, утверждают, что он якобы предлагал выдать свою сестру Иоанну за аль-Адила, брата султана. Этого не произошло, но два перемирия добросовестно соблюдались, прекратив вооруженную борьбу и предоставив гарантии христианам — паломникам в Иерусалим. Однако то, как наши книги представляют нам двух этих военачальников и их предполагаемое уважение друг к другу, свидетельствует о чрезвычайном пристрастии авторов к беллетристике. Нам показывают двух отважных героев с оружием в руках, великодушных после сражений, умеющих уважать противника и даже воздавать ему почести, в целом признавая за ним равное величие души. Ни один автор не говорит о «почетном мире» (paix des braves), но усиленно создается представление о двух монархах-рыцарях. Факты говорят о другом. Этим людям, военачальникам, надо было срочно возвращаться в свои страны, чтобы восстановить там порядок и после долгого отсутствия в столь дальних краях приводить в чувство тех, кто уже был готов занять их место. Нельзя также говорить о полной неудаче Ричарда, ссылаясь на то, что он из-за отсутствия хороших осадных машин не взял Иерусалим: за два последних года он нанес тяжелые поражения Саладину, который не вернулся к себе в страну триумфатором и потерял много людей, дезертировавших из войска.

ГЛАВА IV. КОНСТАНТИНОПОЛЬСКАЯ ЛАТИНСКАЯ ИМПЕРИЯ (1195―1261)

Во времена, когда у нас в школах еще можно было говорить о «крестовых походах», не вызывая чрезмерного негодования, мы должны были, как и во многих других случаях, сильно упрощать ситуацию и от «третьего» похода переходили непосредственно к «четвертому», забывая обо всех трех больших армиях и обоих поенных флотах общей численностью более чем в двести кораблей, собранных императором Генрихом VI.

НЕУДАВШИЕСЯ ЗАМЫСЛЫ ГЕНРИХА VI

Во Франции и Англии к тем епископам или монахам, впрочем, очень многочисленным, которые через несколько лет после возвращения королей говорили о порабощенном Иерусалиме, прислушивались слабо. Папа Целестин III выступать в поход не призывал. Но в империи люди собирались большими толпами во главе с князьями, крупными сеньорами и простыми рыцарями, выражая готовность браться за оружие или вносить свои деньги. Весной 1195 г. Генрих VI принял в Бари крест, и он не искал союзов с другими государями за пределами земель империи. Говорят — но это, конечно, данные хронистов, хуже или лучше осведомленных, которых проверить никто не может, — что он якобы снабдил оружием более тысячи рыцарей и столько же оруженосцев. Те же авторы, несомненно переписывая сведения друг у друга, утверждают, что общая численность войск, набранных во всех немецких землях, составила десять-двенадцать тысяч пехотинцев и четыре тысячи рыцарей. И на сей раз в поход выступили якобы только воины, потому что император приказал не допускать простых паломников либо требовать от них вооружаться.

Не самая малочисленная армия последовала за ним в Италию и на Сицилию. Еще одна под командованием герцога Брабантского, пфальцграфа Рейнского и архиепископа Бременского вышла в море на больших кораблях, оснащенных в Северной Германии, и надолго задержалась в Португалии. Наконец, сеньоры и рыцари долины Рейна и Франконии во главе с архиепископом Майнцским Конрадом фон Виттельсбахом небольшими группами перешли через Альпы и собрались в портах Апулии, чтобы с другого берега Адриатического моря двинуться к Константинополю.

Император Генрих VI не выехал в Святую землю, но даже в свое отсутствие он хотел навязать власть христианскому Востоку. В декабре 1195 г. он принял в Милане посланника от Амори II Лузиньяна, короля Кипра, приезжавшего приносить вассальную присягу от имени своего короля, которого на Кипре с большой помпой короновали архиепископ Конрад Кверфуртский и граф Гольштейнский: следуя указаниям Генриха VI, они намеренно отклонились от общего маршрута, чтобы остановиться на острове, и поэтому прибыли в Акру позже других. В Константинополе немецкие бароны, прибывшие без большой вооруженной свиты, потребовали от греческого императора, чтобы он предоставил в распоряжение императора Генриха VI свои корабли и войска, готовые по первому требованию последнего выйти в море или в путь, за недорогую цену предоставлял бы снабжение, какого от него потребуют, — оружие, провизию и коней, и, наконец, ежегодно выплачивал налог, то есть нечто вроде дани, в объеме пяти тысяч золотых монет. После долгих переговоров и торга эта сумма была снижена до тысячи, но для государства, уже обедневшего из-за войн и династических распрей, этого было достаточно, чтобы Алексей III Ангел ввел особую подать, которую он не преминул назвать «ала-маникон» [немецкой]. Это дополнительно усилило враждебность константинопольского населения к чужеземцам, которые вели себя по отношению к нему по-барски.

Хотя Генрих VI был еще на Сицилии, его военачальники во главе с архиепископом Конрадом хозяйничали в Палестине и вопреки желанию франкских баронов, едва высадившись, посмели разорвать перемирие, недавно заключенное королем Ричардом. После смерти Генриха Шампанского 10 сентября 1197 г. Конрад, госпитальеры и тамплиеры, выбирая нового короля, мнению сеньоров латинского королевства придали мало значения. Они отвергли кандидатуру Гуго Тивериадского, претендента со стороны последних, и перед строем немецкой армии назначили Амори Лузиньяна, короновав его перед войсками еще и в качестве короля Иерусалима. Таким образом, под властью этого короля, носившего две короны, отнятый у греков Кипр и королевство Святой земли попали в вассальную зависимость от германского императора. В то же время Конрад как верный наместник императора дал рыцарям госпиталя Святой Марии, основанного в 1192 г. паломниками из городов Северной Германии, военную организацию, сделав их орденом тевтонских рыцарей, который в 1198 г. признал папа Иннокентий III. Тем самым бросая вызов двум другим военным орденам, Конрад укреплял присутствие и власть имперцев на Святой земле, а основание более десяти орденских домов, госпиталей или казарм в Греции и в Южной Италии, включая Сицилию, способствовало тому же в масштабах средиземноморского мира.

Узнав о взятии Яффы эмиром Дамаска и об убийстве двадцати тысяч ее жителей, немцы немедленно вышли в море, начали наступление и на берегах реки Нахр аль-Кабир, между Тиром и Сидоном, благодаря атаке тяжелой конницы одержали победу. Они вступили победителями в Бейрут, который сдался, едва на горизонте показались знамена и паруса христианского флота. Там они освободили несколько тысяч пленников (девять-десять тысяч, как говорят те, кто рассказывал об этом позже) и взяли огромную добычу: «Столько оружия, что его едва ли увезли бы двадцать больших телег, а провизии хватило бы, чтобы семь лет кормить пятьсот человек. После того как мы двадцать дней отдыхали в этой крепости, другие сарацины при нашем приближении оставили крепость под названием Жибель [Жибелен] и другую, очень красивую, именуемую Льеш [Лаодикея]. Убедившись, что все прибрежные крепости находятся в руках христиан, мы пошли к Сидону, разоряя как могли всю страну, которой владели сарацины, более не смевшие показываться»[122].

Дальше они не пошли. Весть о том, что на Сицилии 20 сентября 1197 г. умер Генрих VI, привела в смятение князей и прелатов, сопровождавших армию. Все знали, что император оставил наследником очень маленького сына Фридриха, которому было всего три года, и что переход наследия в его руки, избрание его римским королем, а потом императором будут активно оспаривать Филипп Швабский, брат Генриха, и Оттон Брауншвейгский, будущий Оттон IV. У обоих были сторонники как и Германии, так и в Италии, и следовало опасаться начала междоусобной войны и наступления анархии. Не то чтобы армия, находившаяся на Востоке, разбежалась, но немецкие князья один за другим стали выходить и море.

Генрих VI, столько сделавший, собравший столько денег и людей, сам призывавший, чтобы великое множество сеньоров и рыцарей последовало за ним в Святую землю, не появился там, оставшись в Италии и оставив при себе армию в несколько тысяч человек, намного более многочисленную, чем обе остальных, вместе взятые, — чтобы завоевать наследство своей супруги Констанции, дочери Рожера II Сицилийского. Танкред Леккский, лишить которого власти Филипп Август и Ричард Львиное Сердце не сумели, сохранил множество приверженцев и удержал несколько крепостей. Император повел с ним настолько лютую войну, стараясь прежде всего истреблять вождей и всех их потомков, что в Риме, где папа непрестанно осуждал его, и по всей Италии его прозвали Генрихом Жестоким, а некоторые это прозвище применяют и поныне. Знатным мужам и епископам, которых считали виновными в мятеже, либо отрубали голову, либо сжигали их заживо; Вильгельму III Сицилийскому, которого его отец Танкред Леккский сделал соправителем, выкололи глаза, и вскоре он умер. Но уже смерть Танкреда в Палермо в 1194 г. означала угасание на Сицилии династии Готвилей, которых сменили Гогенштауфены. Германский император, коронованный в Палермо, вписал свой «крестовый поход» в ряд операций норманнских герцогов и королей Сицилии, которые бет конца предпринимали на Балканах, за Адриатическим морем, поход за походом до самой Фракии, ослабляя Греческую империю и, может быть, готовя наступление на Константинополь. Через несколько лет князья, крупные сеньоры и рыцари отрекутся от своих обетов, так ни разу и не сразившись с врагами собственной веры, и разграбят город на адриатическом побережье, населенный христианами, а потом с большим шумом возьмут Константинополь.

ПОДГОТОВКА ЧЕТВЕРТОГО КРЕСТОВОГО ПОХОДА

Папа по существу не проповедовал этот поход. Долгое время он не был как следует осведомлен о планах участников, после же, узнав об их обязательствах, сурово осудил их. Есть несколько свидетельств (по правде говоря, очень немного, хотя позже их воспроизводили многие авторы и все еще воспроизводят), согласно которым некий «святой человек», приходской священник из одной деревни в Иль-де-Франсе, говорил собиравшимся в разных местах толпам, что на землю явился Бог, а Иерусалим терпит мученичество в руках неверных. Все это недоказанные утверждения, и те сеньоры больших фьефов, далеких от Иль-де-Франса и расположенных во Фландрии, Шампани и Бургундии, которые образовали первую группу, принявшую крест, конечно, не слышали подобных проповедей для простого народа.

История, написанная через много лет, утверждает, что впервые они встретились в ноябре 1199 г. на турнире в замке Экри в Арденнах. Вождем эти сеньоры выбрали графа Тибо III Шампанского, молодого человека двадцати двух лет. Но он умер через два года, когда еще по сути ничего не было организовано, и, собравшись в Суассонском соборе, они после отказов со стороны Эда Бургундского и Тибо Барского доверили командование армией Бонифацию Монферратскому. Этих знатных баронов было очень немного, и, так же как при Филиппе Августе, они происходили лишь из нескольких крупных фьефов Французского королевства; отцы или братья некоторых из них уже побывали в Святой земле. Пока что к ним не присоединился ни один епископ, а папа Иннокентий III воздерживался от отправки папского легата для их сопровождения. Шестеро из них поехали в Венецию, чтобы подписать обязательство, которое обеспечивало им оснащение огромного флота из тяжелых нефов, способных перевезти 4500 рыцарей, 20 тыс. пехотинцев и провизию на девять месяцев, а также несколько десятков юисье для перевозки 4500 коней и девяти тысяч оруженосцев. Все это стоило огромную сумму — 85 тыс. марок серебра. Подписание такого договора было безумием в чистом виде: уполномоченным немедленно пришлось занять несколько тысяч ливров у банкиров города, чтобы внести задаток, а вождям похода хватило нескольких месяцев, чтобы понять — они не соберут столько людей, чтобы набрать такую сумму. Когда они сосчитали друг друга в Венеции, то насчитали менее пятнадцати тысяч человек. Чтобы оплатить перевоз по цене пять марок за коня и две за человека, многим пришлось продать серебряную или вермелевую посуду или же взять займы под очень невыгодные проценты у менял и ростовщиков Венеции, давно их ждавших. Крупные сеньоры продавали или сдавали в аренду земли и фьефы с замками. Дож подсчитал сумму долга и сверх того дал понять, что они еще должны выплатить компенсацию за большую упущенную выгоду, ведь Арсенал несколько месяцев работал только на них, что нанесло большой ущерб делам. Еще на первых переговорах он обещал дополнительно оснастить и добавить к флоту крестоносцев пятьдесят галер при условии, что половина завоеванных земель и городов отойдет венецианцам. Хорошо зная, что его гости находятся в нужде, теперь он предложил сделку, согласие на которую предрешило судьбу похода: «Помогите нам вернуть город Зару[123], который отобрал у нас король Венгрии. Мы дадим вам отсрочку для выплаты 34 тыс. марок до тех пор, пока Господь не позволит вам и нам вместе завоевать его. К тому же по вашей вине, не по нашей, мы очень задержались, а близится зима. Нам не следует рисковать столь прекрасным флотом, отправляя его на Святую землю в дурное время года, когда дуют свирепые ветра. В Заре мы в укрытии дождемся хороших дней»[124]. С тех пор венецианцы, во главе с дожем Энрико Дандоло присутствуя на совещаниях вождей и нагрузив свои корабли воинами, по преимуществу наемными и прежде всего лучниками, ловко стрелявшими с верха мачт, корабельными плотниками и саперами, имевшими опыт минирования, навязывали свои мнения до самого Константинополя, принимая решения обо всем.

Когда в первые дни апреля 1203 г. оба флота подняли якоря, это было похоже на большой морской парад. «И все: знатные люди, клирики и миряне, малые и великие — испытывали столь большую радость, что никогда никто не слышал таких криков и не видел подобного флота. Клирики и священники спели “Veni Creator spiritus”, и когда мы уходили, звучала добрая сотня пар труб, как серебряных, так и медных, а равно кимвалы и барабаны. Ах, Боже, какие добрые там были боевые кони! И знайте, что на нефах везли более трехсот камнеметов и мангонно, и всякие орудия, чтобы брать город»[125]. После нескольких дней упорных боев Зара сдалась. Венецианцы взяли себе портовый квартал, франки — старый город внутри городских стен. Три дня и три ночи все предавались грабежу, и с такой страстью, что за трофеи спорили, а из-за скудости добычи дело дошло до вооруженных стычек. Еще бы немного, — сообщает один свидетель, — и всей армии бы не стало, она не смогла бы продолжать путь.

На следующий день после столь плачевной победы «крестоносцы» решили вновь выйти в море, чтобы, отрекшись от своих обетов, напасть на Константинополь и взять его. Еще никто не объявил целью посадить там на престол императора-латинянина. Молодой Алексей IV Ангел, оказавшись в опасности в результате дворцового переворота, был вынужден бежать[126] и укрылся в Германии у Филиппа Швабского. Тот во время встречи в Хагенау 25 декабря 1201 г. сумел убедить Бонифация Монферратского, который после этого тоже отрекся от обета и стал уговаривать баронов ехать в Константинополь, чтобы добиться от народа его [Алексея IV] признания и коронации императорской короной.

Алексей IV приехал к рыцарям в Зару, где они приняли его с почестями. Он обязался, как только его коронуют в качестве императора, выплатить им двести тысяч марок. Он обещал отправиться вместе с ними в Палестину на войну с мусульманами, взяв с собой все вооруженные силы империи, повелителем которой сделается. Он будет в течение года содержать флот, а после освобождения Иерусалима станет держать там пятьсот всадников и даст немалое количество съестных припасов всем, кто покинет Константинополь ради отъезда в Сирию или Палестину. Венецианцы хотели этого более, чем кто-либо. В 1171 г. их многочисленная колония из купцов, моряков и всевозможных ремесленников понесла тяжелые потери, когда император Мануил Комнин позволил простому народу, обвинявшему их в организации голода путем спекуляции зерном, выместить на них свой гнев. Вильгельм Тирский, часто сдержанный в оценках, пишет, что на месте было убито шесть тысяч венецианцев, и четыре тысячи проданы в рабство. Через несколько лет, в 1199 г., они послали флот, чтобы захватить остров Хиос: но участников экспедиции стали косить болезни, и синьория приказала возвращаться обратно.

Дож Энрико Дандоло был, разумеется, одним из самых верных сторонников Алексея IV Ангела и велел оснащать новые галеры, чтобы грузить на них осадные машины: «Сеньоры, в Греции имеется весьма богатая и полная всякого добра земля; если бы нам подвернулся какой-нибудь подходящий повод отправиться туда и запастись в той земле съестным и всем прочим, пока мы не восстановили бы хорошенько наши силы, то это казалось бы мне неплохим выходом, и в таком случае мы сумели бы двинуться за море»[127].

Кто мог в это поверить? Согласиться на такой крюк, потерять время и людей, чтобы иметь дело с константинопольскими греками, чего уже немало времени все военачальники европейских армий старались избегать, переправляясь морем? Чтобы очистить свою совесть или, что более вероятно, попытаться успокоить папу, который уже готовился осудить их действия? Звучали и другие речи, и кое-кто, выбирая окольные пути, утверждал: чтобы вернуть Иерусалим и изгнать мусульман из Палестины, надо сначала нанести им мощные удары, развязав кампанию в Египте. После походов Амори, иерусалимского короля, который осадил Дамьетту и добился от фатимидского эмира Каира обещания платить дань, эта идея не давала рыцарям покоя. В 1202 г. бароны и сеньоры, влезшие в неподъемные долги и искавшие источники богатой добычи, без колебаний уверяли: пусть даже они не нападут на Египет — они столь же успешно, с большей выгодой и меньшим риском, пополнят мошну в Константинополе: «И знайте, что Заморская [Святая| земля будет отвоевана не иначе как через Вавилонскую землю [Египет] или через Грецию, если вообще будет когда-либо отвоевана»[128]. Проповедники внушали нерешительным: тем, кто последует за вождями на штурм Константинополя, папа отпустит все грехи, «как если бы они умирали в войне с сарацинами за освобождение гроба Иисуса Христа».

20 апреля 1203 г. они покинули Зару и на четыре недели остановились на Корфу, где, согласно очевидцам, население острова встретило их криками радости, славя свое освобождение. «Так отбыли они из гавани Корфу накануне Троицы [...]; и там были собраны все нефы, и все юисье, и все галеры войска, а также довольно много купеческих кораблей, которые здесь к ним присоединились. И день был прекрасен и ясен, и дул тихий и легкий ветер. И они поставили паруса по ветру. [...] никогда не видано было столь прекрасного зрелища: и флот этот казался именно тем, который непременно должен завоевать землю, ибо, насколько охватывал взгляд, только и виднелись паруса нефов и кораблей, так что сердца людей были преисполнены радости»[129].

ШТУРМ И ВЗЯТИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

23 июня крестоносцы подошли к Константинополю, но высадились только через две недели, 5 июля, в Галате, в самой глубине Золотого Рога, применив вооруженную силу. Их нефы бросили якоря там, где тридцать лет назад была колония венецианцев, и воины разбили лагерь у подножия городских стен, близ Влахернского дворца. Долгие месяцы ни одна попытка штурма не удавалась, и латиняне были вынуждены, добывая продовольствие и лошадей, грабить местности вдалеке, на берегах Черного моря, по ночам. Греки совершали вылазки «так часто, что шесть или семь раз на дню всей рати приходилось браться за оружие. И у них не было возможности отходить от лагеря в поисках провизии далее, чем за четыре арбалетных выстрела; и провизии было очень мало, за исключением разве что муки и солонины; да и из этого получали мало, а свежего мяса и вовсе не было, если не случалось, что у них убивали лошадей; и знайте, что для всего войска было у них съестного на три недели. И они были в весьма большой опасности, ибо еще никогда столь малым числом людей не было осаждаемо столько людей в каком-нибудь городе»[130]. Латиняне, жившие в Константинополе, каталонцы, провансальцы, итальянцы, купцы и ремесленники, общим числом, как говорили, более десяти тысяч, опасаясь, как бы толпа их не перебила, спешно покидали свои лавки, склады на Золотом Роге и жилища в городе и приходили в армию франков, отчего она постоянно росла. Они снова и снова уверяли последних в коварстве греков и, если это еще было необходимо, вскоре их убедили, что невозможно заставить греков поплатиться за злодеяния и измены иначе, кроме как взяв город силой, с большим шумом, склонив их под иго.

17 июля 1203 г. узурпатор Алексей III взял из своей казны, что мог, и под покровом ночи бежал. Горожане сначала удивились, а потом пошли к тюрьме, где содержался император Исаак II Ангел. Оттуда, надев на него императорские инсигнии и одежды, они привели его во Влахернский дворец и усадили на трон. Потом они отправили представителей в лагерь франков, чтобы известить его сына Алексея IV Ангела и дать знать баронам, что тиран бежал. Еще только светало, все вооружились и изготовились к обороне, еще опасаясь греков. Но послы, присланные Исааком II[131], вернулись меж двух рядов англичан и датчан, — которые отдавали им честь, поднимая алебарды [секиры], — уверенные и получившие заверения, что Исаак выполнит все обязательства, принятые в Заре его молодым сыном. «Когда наступило утро другого дня [...] жители города [...] подошли к воротам, распахнули их, вышли оттуда и явились в лагерь французов и стали спрашивать и искать Алексея [...]. И им растолковали, что они найдут его в палатке маркграфа [Бонифация]. Когда они пришли туда, то обнаружили его там; и его друзья устроили великое празднество, и выказали великую радость, и весьма возблагодарили баронов, и сказали, что те сделали очень хорошо и очень достойно, что поступили таким образом; и они сказали, что император бежал и пусть бароны войдут в город и в императорский дворец, словно к себе. Тогда собрались все высокие бароны войска и взяли Алексея, сына Исаака, и с большой радостью и с великим ликованием ввели его во дворец. И когда они явились во дворец, то приказали освободить из темницы отца Алексея [...]. И когда Исаак был освобожден из темницы, он с радостью воздал благодарность своему сыну, обнял, и поцеловал его, и горячо поблагодарил всех баронов, которые там были [...]. И тогда были принесены два золотых трона, и на один трон посадили Исаака, а на другой рядом — Алексея, его сына»[132].

Франки добились коронации молодого Алексея IV 1 августа 1203 г., еще стоя лагерем за стенами города и плохо представляя, как вступить в него в качестве хозяев. Но, став императором, Алексей мог добиться, чтобы патриарх или народ признали его пребывание во дворце правомерным, только избавившись от опеки, навязанной чужеземцами; он не выполнял обязательств, несколько раз задержав выплату обещанных сумм. К нему отправили шестерых гонцов — трех венецианцев и трех баронов, — в том числе Жоффруа де Виллардуэна, которые с риском для жизни прискакали во Влахернский дворец, где от них грубо потребовали возвращаться. Это означало войну, но еще до первых штурмов стало известно, что Алексея арестовал Алексей V Дука по прозвищу Мурзуфл, супруг императорской дочери, который собрал небольшую группу приверженцев и короновался в Святой Софии. Алексей IV умер в заточении 8 февраля 1204 г. — его не то отравили, не то задушили.

Бароны больше не скрывали намерений захватить город, который слишком долго как будто бросал им вызов из-за своих гигантских стен. Каждый вечер в лагере они слушали своих клириков, внушавших им, что греки — узурпаторы власти в Римской империи, еретики, схизматики, мерзко отказавшиеся подчиняться римской церкви. С благословения папы надо атаковать этот коварный город, и всем, кто при этом погибнет, простятся грехи. Когда «уже прошло Рождество и дело близилось к Великому посту, и венецианцы и французы снова начали приготовляться и снаряжать свои корабли, причем венецианцы соорудили новые мостки на своих нефах, а французы сделали осадные орудия, [...], чтобы подкапывать и разрушать стены; и венецианцы взяли доски, из которых строят дома, и, плотно их пригнав, покрыли настилом свои корабли, а потом взяли виноградные лозы и прикрыли ими доски [...]. И греки сильно укрепили свой город изнутри, а деревянные башни, которые были над каменными башнями, они еще прикрыли снаружи добрыми кожами, и не (шло такой деревянной башни, которая была бы ниже, чем в семь, или в шесть, или по меньшей мере в пять ярусов. А потом, [...] примерно за 10 дней до Вербного воскресенья, когда пилигримы и венецианцы закончили снаряжать свои корабли и изготовлять свои осадные орудия и приготовились идти на приступ. И тогда они построили свои корабли борт к борту, и французы перегрузили свои боевые орудия на баржи и на галеры, и они двинулись по направлению к городу, и флот растянулся по фронту едва ли не на целое лье»[133].

9 апреля 1204 г. во время первого штурма они понесли столько же потерь, сколько и греки, но 12 июля наконец попутный северный ветер бросил два их нефа под самые башни. Воины взобрались на укрепления, захватили одни из ворот, и в город ворвался большой отряд, преследуя и убивая греков. «И вы увидели бы тогда, как били греков и как овладевали их ездовыми лошадьми и боевыми конями, и мулами, и жеребятами мулов, и прочим добром. Убитых и раненых имелось там столько, что не было им ни числа, ни меры»[134]. Латиняне знали, что им не рады, что они в большой опасности, что их слишком мало, чтобы вступать в бой с массой греков, так давно сражавшихся с ними. «Потом знатные бароны собрались и держали совет между собой, что им делать дальше; наконец, по войску прокричали, чтобы никто не вздумал продвигаться в глубь города, потому что это опасно — как бы в них не стали бросать камни со дворцов, которые были очень велики и высоки, и как бы их не стали убивать на улицах, которые были столь узки, что они не смогли бы там как следует защищаться, или как бы их не отрезали огнем и не спалили бы. И из-за угрозы всех этих бед и опасностей они не отважились углубиться в город и разбрестись по нему, а преспокойно оставались прямо там, где были; и бароны договорились на этом совете о том, что, если греки, у которых было еще в сто раз больше людей, способных носить оружие, чем у французов, захотят сражаться на следующий день, тогда пусть поутру на следующий день крестоносцы вооружатся, выстроят свои боевые отряды и пусть ожидают греков на площади, которая была перед ними в городе»[135]. Действительно, они разбили свои лагеря — два близ стены и один внутри города — наподобие укреплений в открытом поле и, чтобы защититься и чтобы их не застали врасплох, зажгли большие костры и подожгли окружающие дворцы. «И [в ту ночь] сгорело домов больше, чем их имеется в трех самых больших городах королевства Франции»[136].

Император Алексей V Дука бежал со своей охраной, а английские и скандинавские наемники в большинстве примкнули к франкам и даже грабили вместе с ними. Греческие авторы изображают франков худшими из варваров, но не говорят о массовых побоищах. Тем не менее город разоряли с таким остервенением, не считаясь ни с чем — опустошали церкви и монастыри, преследовали монахов, православных священников и монахинь, — что картина этой резни надолго запечатлелась в памяти восточных христиан. Это была гонка за сокровищами и добычей: хватали что подвернется, утратив всякий стыд. Бароны, подоспевшие первыми, присвоили самые богатые жилища, так что рыцарям их не досталось. Маркграф Бонифаций Монферратский «проскакал вдоль всего берега, прямо к дворцу Львиная Пасть [Вуколеон]. И когда он прибыл туда, дворец был ему сдан с тем, что всем, кто в нем был, сохранят жизнь. [...] Влахернский дворец был сдан Анри, брату графа Балдуина Фландрского |...]: там тоже были найдены несметные сокровища, которых было не меньше, чем во дворце Львиной Пасти. Каждый ввел своих людей во дворец, который был сдан ему, и приказал стеречь сокровища. И остальные ратники, которые разбрелись по всему городу, захватили изрядную толику; и добыча была столь велика, что никто бы не мог сказать вам, сколько там было золота и серебра, и утвари, и драгоценных камней, и шелковых материй, и одеяний из атласа, и одеяний на беличьем меху и подбитых мехом горностая, и всяческих драгоценных вещей [...] Всякий взял себе жилище, какое ему понравилось, а их было достаточно. Так разместилась рать пилигримов и венецианцев. И велика была радость из-за чести и победы, которую им дал Бог»[137]. Они назначили десять «знатных мужей» из числа тех, кто еще причислял себя к паломникам, и десять венецианцев для того, чтобы руководить дележом, и отдавали приказы вешать тех, кто прятал украденное. «И никогда с самого сотворения мира не было видано и завоевано столь громадное количество добра, столь благородного или столь богатого — ни во времена Александра, ни во времена Карла Великого, ни до, ни после»[138]. Автор одного рассказа, правда, полностью сочиненного позже, оценивает трофеи приблизительно в четыреста тысяч марок серебра и сто тысяч коней. Во всяком случае, этого было вполне достаточно, чтобы возместить венецианцам долг и дать более ста тысяч марок сеньорам и рыцарям в соответствии с рангом, так что рыцарь получил вдвое больше конного сержанта, а последний — вдвое больше пешего сержанта.

БАЛДУИН I КОНСТАНТИНОПОЛЬСКИЙ

Менее чем через месяц латиняне назначили императора, избрав его, военачальника армии завоевателей, пришедшей столь издалека, не в шуме и гаме боев и грабежей, еще звучавших в ушах бойцов, а голосами целого небольшого собрания из шести франков и шести венецианцев. Мы видим, что те бароны, графы и вельможи, которые первыми собрали своих людей, дорого заплатили венецианцам своими денье и владениями еще в Венеции, а потом под Константинополем сражались во главе отрядов, не были допущены к этой процедуре, их голос никак не учитывался. Избрание императора состоялось без них. Кроме венецианцев все выборщики были церковниками — два епископа из Французского королевства (Труаский и Суассонский), один из Германии (Гальберштадтский), два из Святой земли (Вифлеомский и Акрский) и цистерцианец Петр из Лучедио и Монферрате[139].

[122] Письмо герцога Лотарингского архиепископу Кёльнскому.

[123] Зара — итальянское название современного города Задар в Хорватии.

[124] Robert de Clan. La conquête de Constantinople / éd. par Ph. Lauer. Paris: E. Champion, 1924. P. 48-49. [Использовать русский перевод M. А. Заборова здесь не представляется возможным, т. к. текст Ж. Эрса сильно с ним расходится (Прим. пер.).

[125] Ibid. Р. 72.

[126] В 1183 г. Андроник Комнин сделался императором, убив совсем юного наследника престола Алексея II Комнина и его мать, регентшу Марию Антиохийскую. Через два года весь город охватило народное восстание, вспыхнув в цирке. Андроник был убит, и толпа провозгласила императором Исаака II Ангела, женатого на Марии Венгерской. Исаак добился освобождения своего брата Алексея, тогда находившегося в плену в исламских землях, а тот в 1195 г., опять же при поддержке разъяренных толп и отряда иностранных наемников, захватил власть, приказал ослепить Исаака и короновался под именем Алексея III Ангела. Молодой сын Исаака, Алексей IV Ангел, сумел бежать и укрылся в Германии у Филиппа Швабского, его зятя, супруга его сестры Ирины. Один съезд немецких князей избрал в марте 1198 г. Филиппа римским королем, тогда как другой принял сторону Оттона Брауншвейгского (сына Генриха Льва), получавшего поддержку и большие средства от английского короля Ричарда Львиное Сердце. Убитый 21 июня 1208 г., Филипп Швабский так и не стал императором.

[127] Робер де Клари. Завоевание Константинополя / пер. М. А. Заборова. М.: Наука, 1986. С. 16.

[128] Жоффруа де Виллардуэн. Завоевание Константинополя / пер. М. А. Заборова. М.: Наука, 1993. С. 26.

[129] Там же. С. 32.

[130] Там же. С. 42.

[131] Видимо, автор имел в виду как раз послов от крестоносцев, отправленных в город для выяснения ситуации (Прим. пер.).

[132] Робер де Клари. Цит. соч. С. 40-41. Робер де Клари (или де Клери) был мелким пикардийским рыцарем, отправившимся и поход со своим сеньором Пьером Амьенским и вернувшимся в Пикардию в 1205 г. Конкретной информацией его рассказ менее богат, чем рассказ Виллардуэна. Он не имел голоса на советах и был не так агрессивен, оправдывая поход на Константинополь и осуждая тех, кто от него уклонился. Но ему были знакомы вечера и ожидания в лагере, и он слышал разговоры сеньоров, воинов и бедных паломников. Он знает, что пережила армия, и говорит также о трудных временах, о столкновениях партий и о том, как рыцари, вассалы баронов, не раз страдали от неопределенности. На каждом собрании возникали ожесточенные споры, и оппоненты вождей не раз могли вот-вот взять верх.

[133] Там же. С. 51-52.

[134] Жоффруа де Виллардуэн. Цит. соч. С. 62. Автор очень подробно описывает этот штурм, приводя имена первых рыцарей, вступивших в город.

[135] Робер де Клари. Цит. соч. С. 58.

[136] Жоффруа де Виллардуэн. Цит. соч. С. 63.

[137] Там же. С. 63-64.

[138] Робер де Клари. Цит. соч. С. 59.

[139] Его монастырь получил большие дары в 1184 г. от Бонифация Монферратского. В Константинополе, где он жил с 1200 г., он обратил в римскую веру Марию, вдову Исаака Ангела.