«Я у подъезда. Не выходи. Я поднимусь.»
Я успеваю только выдохнуть, и в дверь стучат. Не звонят. Стучат.
Папа открывает.
Сергей входит быстро, без суеты, но в движениях напряжение, как в пружине. На нём то же темное пальто, лицо чуть осунулось за ночь. В руках — не цветы. Папка. Телефон. Как будто он приехал не к нам, а на переговоры.
— Доброе, — говорит он моим родителям. И в этом «доброе» нет доброты, только вежливость.
Мама кивает, сжимает край халата.
Папа смотрит на Сергея внимательно, тяжело.
— Ты видел, что творится?
— Видел, — отвечает Сергей. И переводит взгляд на меня. — Аня… прости.
Я опускаю глаза.
— Не извиняйся, — говорю тихо. — Поздно.
Он на секунду закрывает глаза, будто принимает удар. Потом открывает и становится собранным.
— Это не остановить словами, — произносит он. — Только расстоянием.
— Каким? — спрашивает мама, и голос у неё дрожит. Не от злости. От того, что она боится.
Сергей говорит спокойно, ровно:
— Я заберу Аню к себе. Сегодня. Сейчас. Там охрана, закрытый двор, никто не подойдет. Здесь… — он кивает на окно, где снова мелькают фигуры, — здесь ей не дадут покоя.
Папа сжимает челюсть.
— И что дальше? — спрашивает он.
Сергей смотрит на него прямо.
— Дальше я буду решать. С юристами. С прессой. С Баратовым, если надо. Но главное, Аня не должна сейчас выходить одна из подъезда.
Я слышу собственное сердце. Оно бьётся так, будто хочет выбежать первым, лишь бы не оставаться.
Мама смотрит на меня вопросительно. С надеждой, которую мне нечем кормить.
Сергей делает шаг ко мне. Не протягивает руки. Просто стоит ближе.
— Я не буду давить, — произносит он тихо. — Не сейчас. Заберу тебя. Хотя бы на пару дней. А дальше решишь.
Я поднимаю глаза.
— А если я скажу «нет»?
Он не улыбается. Не играет в благородство.
— Тогда я всё равно сделаю так, чтобы тебя сегодня не сломали. И потом уйду. Если надо.
Я смотрю на родителей. На маму, которая уже почти плачет, но держится. На папу, что молчит и будто стареет прямо на глазах.
И вдруг понимаю: мне некуда «идти думать». Мой дом перестал быть безопасным.