С начала 1960‐х гг. значение ОВЦС усилилось. С 1961 г. председатель Отдела должен был обладать саном епископа и являться постоянным членом Священного Синода. Фактически глава ОВЦС стал вторым по значимости лицом в иерархии Московского патриархата. С 1989 по 2009 г. главой ОВЦС был митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (Гундяев). Он оставил этот пост только после того, как был избран патриархом Московским и всея Руси.
В настоящее время (по состоянию на февраль 2022 г.) в президиум Межрелигиозного совета России входят: Патриарх Кирилл (Гундяев), почетный председатель Совета; митрополит Иларион (Алфеев), председатель ОВЦС; Равиль Гайнутдин, председатель Совета муфтиев России; Талгат Таджуддин, председатель Центрального духовного управления мусульман России; Исмаил Бердиев, председатель Координационного центра мусульман Северного Кавказа; Камиль Самигуллин, председатель Духовного управления мусульман Республики Татарстан; Берл Лазар, главный раввин России, председатель Федерации еврейских общин России; Адольф Шаевич, главный раввин России, председатель Конгресса еврейских религиозных организаций и объединений в России; Дамба Аюшеев, глава Буддийской традиционной сангхи России; священник Димитрий Сафронов, секретарь по межрелигиозным отношениям ОВЦС.
Таким образом, в МСР входят руководители четырех российских духовных управлений мусульман: трех межрегиональных и одного регионального. Принятие Духовного управления мусульман Республики Татарстан в МСР в 2017 г. означает признание его влияния на религиозном рынке России[694]. «Параллельный» муфтият – Духовное собрание мусульман России – не является членом президиума МСР, однако муфтий Альбир Крганов принимает участие в работе Совета[695]. Крганов также является заместителем председателя Комиссии по гармонизации межнациональных и межрелигиозных отношений Общественной палаты РФ.
Таким образом, у Московского патриархата есть выбор, с каким из духовных управлений мусульман развивать более тесное сотрудничество и оказывать ему поддержку на федеральном и региональном уровне, а с каким сохранять лишь формальные отношения. Это обстоятельство, в свою очередь, влияет на выбор стратегии каждого из муфтиятов при взаимодействии с РПЦ. Так, например, когда в 2006 г. стало очевидно, что РПЦ отдает приоритет сотрудничеству с ЦДУМ, Совет муфтиев России выступил с инициативой создания комиссии по исламо-христианскому диалогу. Предполагалось, что комиссия, в состав которой войдут мусульмане, будет вести диалог с представителями всех христианских церквей и других религиозных организаций[696]. Иными словами, это была бы структура, функционировавшая параллельно с Межрелигиозным советом России. Идея создания комиссии была воспринята в РПЦ крайне негативно, и проект этот так и не был реализован[697]. Принципиальное отличие данной комиссии от МСР состояло в том, что ведущую роль в ней должны были играть мусульманские, а не православные религиозные деятели.
Таким образом, Московский патриархат продемонстрировал, что диалог с другими конфессиями возможен только тогда, когда он играет роль старшего брата[698]. Эту позицию РПЦ активно продвигает с начала 2000‐х гг. Еще будучи митрополитом Смоленским и Калининградским, Кирилл заявил, что «Россия – это православная страна с национальными и религиозными меньшинствами»[699].
Опыт функционирования Межрелигиозного совета России как закрытого клуба для избранных религиозных организаций, представляющих «традиционные» религии, показывает, что монополист на религиозном рынке может присвоить некоторые функции регулятора с молчаливого согласия последнего. РПЦ является таким монополистом и непосредственно участвует в формировании институциональных правил взаимодействия религиозных объединений друг с другом.
В этой главе были рассмотрены правовые аспекты деятельности духовных управлений мусульман в современной России в контексте изменений законодательства страны, посвященного вопросам свободы совести и статуса религиозных объединений. В главе прослежена эволюция России от внеконфессионального государства второй половины 1980‐х гг. к светскому с четко прописанным принципом отделения религиозных объединений от государства.
Некоторые религиоведы и правозащитники считают, что Россию 1990–1997 гг. (до принятия закона «О свободе совести и о религиозных объединениях») можно охарактеризовать как поликонфессиональное светское государство. Как, например, отмечает российский правовед А. В. Пчелинцев, «сравнительный анализ западных конституций с Конституцией Российской Федерации показывает, что с формально-правовой точки зрения Россия является одним из самых светских государств мира»[700].
Действительно, Россия является одной из немногих европейских стран (наряду с Францией), где на конституционном уровне зафиксирован светский характер государства. Однако при этом ни в самой Конституции, ни в других нормативно-правовых актах это понятие не раскрывается.
В большинстве стран, независимо от политического режима и формы правления, а также от того, существует там государственная (официальная) религия или нет, государство в той или иной степени стремится контролировать религиозный рынок и оказывать покровительство одним вероучениям в большей степени, чем другим. Так, например, в целом ряде стран некоторые новые религиозные движения объявлены вне закона или государство не оказывает им такой же поддержки, как религиям, насчитывающим многовековую историю[701]. При этом, как справедливо отмечают многие авторы, светский характер государства не нарушается. Нарушение светскости происходит в том случае, когда какая-либо религиозная организация выступает в роли идеологического института, оказывающего влияние на государственную вероисповедную политику.
Представители Русской православной церкви утверждают, что обеспечить равенство всех конфессий невозможно, и ссылаются при этом на опыт западных стран. Такие авторы призывают разделять понятия «равенство» и «равноправие». Первое, по их мнению, означает, что деятельность религиозных объединений должна осуществляться в соответствии с действующим законодательством. Вместе с тем равноправие подразумевает наделение религиозных объединений равным объемом прав и обязанностей[702]. Таким образом, равенство религиозных объединений перед законом в понимании православных авторов – специалистов по государственно-вероисповедным отношениям не исключает того, что органы власти действительно могут отдавать приоритет конкретным религиозным организациям[703]. Однако ранжирование религий либо на уровне нормативно-правовых актов, либо на уровне правоприменительной практики нарушает как принцип равноправия, так и принцип равенства религиозных объединений перед законом. О причинах такого ранжирования писал российский социолог религии М. Ю. Смирнов:
В Российской империи все представленные в стране религии подразделялись на государственную церковь (Синодальную), «терпимые» и «нетерпимые» религии. В современной Российской Федерации действует иная схема. Религии подразделяются на «традиционные» и «нетрадиционные». Особенностью такой классификации является то, что, во-первых, список «традиционных» религий не является исчерпывающим. А во-вторых, среди «традиционных» религий существует своя градация: «первой среди равных» является РПЦ, остальные религиозные организации, в том числе представляющие православное христианство, пользуются меньшими правами.
Термин «традиционные религии» приобрел дополнительное значение и используется для противопоставления одних религиозных традиций, исторически существующих на территории всей страны или в отдельных регионах, другим, не получившим широкого распространения среди представителей какого-либо из народов или народностей России. Иными словами, во главу угла ставится принцип этноцентризма[705].
В этом смысле концепция «традиционных» религий полностью соответствует принципам вероисповедной политики Екатерины II. Признанием в России пользовались одни религии (исповедуемые народами, проживавшими в империи), в то время как другие просто игнорировались или запрещались. Когда в стране появлялись последователи неизвестной прежде в пределах Российского государства религии, они не могли открыто исполнять ее обряды, а те, кто пытался это делать, подвергались преследованиям[706].
Принцип этноцентризма позволяет рассматривать верующих как капитал, который религиозные объединения в России обменивают на материальные и нематериальные блага, получаемые от государства. Из религиозных организаций, представляющих «традиционные» религии, эту концепцию наиболее активно продвигают Русская православная церковь и Центральное духовное управление мусульман.
Начиная с 1997 г. нарушение принципа равенства религий перед законом находило воплощение сначала на уровне не имеющей правовой силы, но заключающей в себе важное идеологическое значение преамбулы к федеральному закону «О свободе совести и о религиозных объединениях», а затем в правоприменительной практике. Поправки в законодательство о свободе совести, содержащиеся в «пакете Яровой» и вступившие в силу в 2016 г., также фактически усиливают это неравенство.
Концепт «традиционных» религий оказался крайне удобным для муфтиятов, которые стали активно использовать во внутриисламском дискурсе дихотомию «традиционный – нетрадиционный ислам». При отсутствии хотя бы приблизительной обшей формулировки понятия «традиционный ислам», мусульманские религиозные деятели вкладывают в него разные смыслы. Никакого консенсуса между муфтиятами по вопросу о том, в чем состоит кредо «традиционного» ислама, не существует[707]. В результате к представителям «нетрадиционного ислама» мусульманские религиозные деятели зачастую относят своих оппонентов, работающих в других духовных управлениях или представляющих независимые общины.
Отсутствие в России специализированного органа, координирующего государственную вероисповедную политику, только затрудняет разрешение конфликтных ситуаций, возникающих между различными духовными управлениями мусульман, а также между мусульманскими религиозными объединениями и верующими. Стороны этих конфликтов вынуждены искать поддержку в разных ведомствах: от региональных органов власти до Администрации Президента РФ.
Глава IV
Межрегиональные муфтияты
В этой главе я рассматриваю два муфтията, которые, в соответствии с принятой мною классификацией, именую межрегиональными: Центральное духовное управление мусульман России (ЦДУМ) и Совет муфтиев России (СМР), а после фактической ликвидации последнего и превращение его к концу 2010‐х гг. в «спящую» компанию – Духовное управление мусульман Российской Федерации (ДУМ РФ). Некоторые исследователи, изучавшие современные мусульманские религиозные организации, называют в числе межрегиональных муфтиятов, действующих на общефедеральном уровне, также Координационный центр мусульман Северного Кавказа (КЦМСК) и Духовное собрание мусульман России (ДСМР).
Отсутствие двух упомянутых духовных управлений в этой главе неслучайно. По формальным признакам КЦМСК действительно может быть отнесен к числу межрегиональных муфтиятов. Однако, как я уже отмечал выше, географические рамки моего исследования не включают Северный Кавказ. Кроме того, КЦМСК не претендует на влияние за пределами своего региона[709]. Я не рассматриваю здесь и Духовное управление мусульман Азиатской части России (ДУМАЧР), в первую очередь потому, что этот муфтият не проявляет амбиций выступать на религиозном рынке в качестве всероссийского мусульманского центра. Кроме того, он контролирует сравнительно небольшое число общин (около 80).
Что касается Духовного собрания мусульман России, то этот муфтият я рассматриваю в отдельной главе, посвященной «параллельным» муфтиятам. Особенностью данной категории мусульманских религиозных организаций, как я уже писал выше, является то, что они не стремятся поглотить другие исламские центры федерального значения, а действуют как «третья сила», центр притяжения для тех духовных управлений мусульман, которые вышли из-под юрисдикции ЦДУМ, СМР – ДУМ РФ или КЦМСК.
Определенные сложности вызывает анализ современного положения Совета муфтиев России. Об этом духовном управлении можно определенно говорить как о межрегиональном муфтияте общефедерального уровня в период с 1996 по 2014 г. Но в 2014 г. в исламском сегменте религиозного рынка произошло важное событие: Духовное управление мусульман европейской части России (ДУМЕР), являвшееся одним из учредителей Совета муфтиев России, было реорганизовано в Духовное управление мусульман Российской Федерации.
Вслед за переименованием ДУМЕР в духовное управление, самим своим названием претендующее на всероссийский масштаб, начался процесс перерегистрации общин и региональных муфтиятов, входивших в СМР, в качестве административных единиц в структуре ДУМ РФ. Была изменена и система управления в самом Совете муфтиев. В конце 2017 г. в Москве прошел Пятый съезд СМР, на котором был ликвидирован институт сопредседателей этой организации. Вместо него был создан другой орган – Президиум, куда вошли как прежние председатели, так и новые члены – заместители Равиля Гайнутдина по СМР и ДУМ РФ.
Таким образом, в результате административных преобразований в Совете муфтиев сложилась ситуация, при которой СМР и ДУМ РФ стали действовать как взаимозаменяемые единицы. В результате влияние СМР снизилось, а ДУМ РФ – увеличилось. Ситуация тем более нестандартная, что главой обеих организаций был (и остается по сей день) один и тот же человек – Равиль Гайнутдин. Дальнейшие административные преобразования привели к тому, что СМР фактически прекратил существование как муфтият общефедерального значения.
Эта глава начинается с анализа причин, которые привели к отделению от Духовного управления мусульман европейской части СССР и Сибири (ДУМЕС) целого ряда мухтасибатов и созданию на их базе независимых региональных муфтиятов в 1992 г. Я рассматриваю процесс дезинтеграции ДУМЕС – ЦДУМ как неизбежный.
В параграфе, посвященном ЦДУМ, я анализирую современное положение этого старейшего в России муфтията. Я уделяю большое внимание не только идеологическим установкам, которые лежат в основе деятельности ЦДУМ, но и персональной стратегии его бессменного руководителя – муфтия Талгата Таджуддина (Тазеева). В условиях авторитарной системы управления в этом муфтияте персональный фактор играет определяющую роль. Я выдвигаю гипотезу о том, что экстравагантное поведение Таджуддина является проявлением не только и не столько какого-либо недуга, сколько вполне осознанной стратегии, избранной этим религиозным деятелем и имеющей целью сохранить свое положение в качестве руководителя одной из ведущих мусульманских религиозных организаций.
Особое внимание в главе уделено терминологии и титулатуре, которую используют руководители конкурирующих муфтиятов: СМР – ДУМ РФ и ЦДУМ. Ее анализ позволяет делать определенные выводы об идеологии как самих муфтиев, так и возглавляемых ими структур.
Несмотря на то что СМР – ДУМ РФ и ЦДУМ используют разные стратегии для завоевания исламского сегмента религиозного рынка, они сходятся в главном: основной покупатель производимого ими религиозного продукта – не рядовые верующие и даже не региональные муфтияты, а регулятор (государство). Составными частями религиозного продукта, предлагаемого государству, являются услуги по обеспечению лояльности господствующему в стране политическому режиму со стороны граждан-мусульман, продвижение российских внешнеполитических интересов за рубежом, идеологическая борьба с неподконтрольной надзорным органам религиозной активностью и др.
Кризис Духовного управления мусульман европейской части СССР и Сибири в начале 1990‐х гг
[694] В Духовном управлении мусульман Республики Татарстан состоялась пресс-конференция, посвященная принятию ДУМ РТ в состав Межрелигиозного совета России // Межрелигиозный совет России. 2017. 24 февраля [http://interreligious.ru/news/news-religious-communities/den-narodnogo-edinstva-1.html].
[695] См, например: В Москве прошла конференция «Профилактика религиозного экстремизма в молодежной среде Москвы» // Межрелигиозный совет России. 2021. 27 апр. [http://interreligious.ru/news/государство/novosti_548.html]. Возможно, отсутствие муфтия А. Крганова в составе президиума МСР можно объяснить нежеланием РПЦ провоцировать конфликт внутри Совета. Создание Духовного собрания мусульман России в 2016 г. было негативно встречено двумя членами президиума: муфтиями Р. Гайнутдином и Т. Таджуддином.
[696] При Совете муфтиев РФ создана комиссия по исламо-христианскому диалогу // РИА «Новости». 2006. 2 марта [https://ria.ru/20060302/43872129.html].
[697] Замглавы ОВЦС критически относится к идее создания при Совете муфтиев комиссии по исламо-христианскому диалогу // Официальный сайт Московского патриархата. 2006. 6 марта [http://www.patriarchia.ru/db/text/87023.html].
[698] Российский публицист и историк П. В. Мультатули цитирует настоятеля храма Покрова Пресвятой Богородицы в селе Акулово и старшего духовника Московской епархии протоиерея отца Валериана Кречетова: «Отношение к Православию у правоверных, настоящих мусульман совсем не враждебное, как принято считать». Кречетов отметил, что когда два года назад вел курс в Суриковском институте в Москве, мусульманин, который посещал эти лекции, подошел к нему и пересказал слова своего деда: «„Встретишься с христианином, поклонись ему: это твой старший брат“. „Вот какое было традиционное отношение настоящих мусульман“, – отметил священник» (Мультатули П. Император Николай II и мусульмане // Русская линия. 2008. 15 мая [https://rusk.ru/st.php?idar=27036]).
[699] Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл: «Россия – православная, а не многоконфессиональная страна» // Православная газета. Екатеринбург, 2002. № 42 (219). [https://orthodox-newspaper.ru/numbers/at29097].
[700] Пчелинцев А. В. Свобода вероисповедания и деятельность религиозных объединений в Российской Федерации. М.: Юриспруденция, 2012. С. 64.
[701] В качестве яркого примера можно привести признание саентологии «антиконституционной сектой» в Германии (Paterson T. Germany Prepares to Ban Scientology // Independent. 2007. 8 Dec. [http://www.spiegel.de/international/germany/hubbard-s-church-unconstitutional-germany-prepares-to-ban-scientology-a-522052.html]), а также непризнание за ней статуса религии в ряде стран (например, в Греции).
[702] Ходыкин И. В. О равенстве религиозных объединений перед законом [https://donseminary.ru/6416-2/#_ftn10].
[703] Там же.
[705] По мнению российского философа и политолога В. С. Малахова, этноцентричное видение социальной реальности имеет следующие черты: «Это, во-первых… вера в то, что этническая принадлежность естественна. Во-вторых, это отождествление этнической принадлежности с культурной принадлежностью. Предполагается, что, принадлежа определенной этнической группе, индивиды тем самым принадлежат определенной этнической культуре. И хотя то, какой культуре индивиды действительно принадлежат, определяется способом их социализации, этноцентричная логика a priori рассматривает их как агентов определенной культуры. Наконец, в-третьих, это истолкование культуры в фольклорно-романтическом ключе» (Малахов В. С. «Национальный вопрос» и гражданское общество // Куда пришла Россия? Итоги социетальной трансформации. М.: Московская высшая школа социальных и экономических наук, 2003. С. 195).
[706] Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 81.
[707] Подробнее о «традиционном» исламе см.: «Ислам, имеющий мирную и добрую сущность»: дискурс о традиционном исламе в среде тюрок-мусульман европейской части России и Крыма / Под ред. Р. И. Беккина. М.: Новое литературное обозрение, 2021.
[709] При этом некоторые духовные управления, входящие или входившие в КЦМСК, могут иметь общины за пределами своих республик – например, Муфтият Дагестана.