Хирург: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Работа ее заключалась в том, чтобы из массы лежащих рядами на столе инструментов подавать хирургу во время операции именно те, которые нужны по ходу операции и обычно требовались хирургом коротко и четко. Но она так привыкла следить за ходом операции, что всегда знала и угадывала, что понадобится, и держала нужное наготове, еще сокращая этим секунду ожидания. Для этого требовалось внимание, точность и быстрота реакции, напряжение всех сил и осторожность движения, чтобы не коснуться чего-нибудь постороннего стерильными руками. И бывало так, что она на мгновение переставала понимать, что такое «кохер», «кетгут», «салфеточка», и тогда надо было усилием воли заставить себя отбросить что-то, мешавшее понимать и видеть все снова с той же ясностью. Поэтому после нескольких операций лицо ее серело и бывало покрыто капельками пота, а глаза западали. Она работала с Петром Александровичем много лет, еще с той германской войны, знала его требования и причуды и ошибалась чрезвычайно редко, и то только тогда, когда на нее находила странная робость перед Петром Александровичем.

Петр Александрович ценил свою хирургическую сестру за ее уменье так включаться в самый ход операции, что руки ее как бы переставали быть руками другого человека, и у хирурга получалось ощущение, что это его собственные продолженные руки достают ему нужный инструмент, не отвлекая его мозг от главной работы, направленной на точнейшие и быстрейшие действия в поле операции.

Но хотя во время многих сотен операций хирург и сестра постоянно испытывали это чувство согласованности в работе, каждый раз, готовя инструменты, Зинаида Платоновна волновалась до тех пор, пока в дверях операционной не появлялась плотная быстрая фигура Петра Александровича. Тогда волнение ее разом опадало.

В большую, мерцающую глянцевыми отблесками света на гладких эмалевых и никелированных плоскостях, полукруглую операционную за хирургом входили те, кто должны были или хотели присутствовать при операции. Кроме врачей госпиталя, приходили студенты — будущие хирурги — и фронтовые врачи, прикомандированные к госпиталю для повышения квалификации. Среди них было много женщин. Все в белых халатах, возбужденные тем, что им предстоит видеть великолепную работу большого мастера, порозовевшие в более высокой температуре операционной, — они занимали места полукругом у стола, на котором лежал закрытий простыней человек. Студенты чувствовали себя менее уверенными, чем молодые врачи, побывавшие на фронте; они вежливее и предупредительнее, чем обычно, уступали место поближе женщинам и товарищам, которые были ниже ростом.

Когда Петр Александрович в стерильном халате, с марлей, закрывающей губы, — колпачок на голове от считал лишним, — неся перед собой и отводя от себя согнутые в локтях руки с направленными прямо друг к другу длинными тонкими пальцами с коротко обрезанными ногтями, подходил к столу, молодые врачи встречали его почтительными и восторженными взглядами. Он как-то в длину осматривал приготовленного к операции больного и быстро взглядывал ему в глаза. В глазах он почти всегда встречал вопросительное выражение, иногда боязнь, испуг и старался подбодрить больного шуткой. Напротив него через стол ассистирующий врач закреплял цапками стерильные салфетки вокруг места операции и ждал первого разреза, чтобы поданным сестрой Зинаидой Платоновной комочком марли, впитать в него и убрать выступающие кровяные капли.

Перед Зинаидой Платоновной в который раз возникала картина, похожая на полотно знаменитого голландского художника Рембрандта, и даже на лице Петра Александровича было то же выражение дерзания и спора, как и там на лице молодого врача.

Глядя на коричневую от иода поверхность кожи больного, темнеющую в четыреугольнике между белоснежными стерильными салфетками, хирург рассказывал врачам, что он ожидают найти при разрезе, и всегда оказывалось так, как говорил он. И он уже привык щеголять этим своим ясным видением и пониманием сложных патологических процессов в человеческом теле и своим знанием, как располагаются, переплетаются, ложатся друг на друга мышцы человеческого тела, как тянутся артерии и нервы, словно не было для него тайн в том теле, что лежало перед ним. Толще или тоньше жировой покров, шире или уже кость, сильней или слабей мышцы — это не могло помешать ему видеть. По общей конституции — облику больного — он знал все о нем и действовал безошибочно.

Он брал в руку блестящий никелированный, очень изящный, надежно острый скальпель и, мгновенно опустив руку, проводил черту на коричневом гладком участке кожи так быстро и сильно, что кровь не успевала выступить из мелких перерезанных там артерий.

Это было начало наступления.

И вот открытый разрез понемногу окружается блестящими, похожими на ножницы, но с тупыми защипывающимися концами, кохерами и пеанами. Они ложатся на белоснежные салфетки, пятная их алыми каплями крови, их уже много, они окружают разрез никелированным металлическим кольцом.

Рука хирурга делает добавочные разрезы, идет вглубь, открывая шире и шире глубокие ткани, пробираясь через наружные покровы тела человека к тому враждебному, что нельзя излечить ни лекарствами, ни солнцем, ни теплом, ни холодом: „Quod medicamenta non sanant, ferrum sanant“…[1]

Напряженно, стараясь успеть сделать имению то, что тут нужно, с выступившими на лбу капельками пота, ассистент, склонившись, защелкивает кохеры на мелких артериях, оттягивает края разреза, а Зинаида Платоновна, методично беря со стола и подавая блестящую сталь, непрерывно и мерно поворачивает на небольшой угол — туда и обратно — свое тело.

Вокруг с лиц молодых врачей и студентов сбегает выражение взволнованности, неуверенности, робости. Они смотрят, вбирая блестящими глазами точность движений хирурга, его уменье обойти важный жизненный центр, не потревожив его, быстроту, с которой он, как бы совсем не спеша, делает свое трудное, ответственное дело… Они уж теснее стоят друг к другу, облокачиваясь на плечи товарищей, заглядывая и не смея выступить хотя бы на полшага, чтобы не помешать этим блестяще точным движениям белых мускулистых рук, они затаивают дыхание. Перед ними идет самое благородное из сражений, и, зная, что им предстоят такие же бои, они учатся…

5

Петр Александрович в небольшой комнатке перед операционной мыл щеткой свои мускулистые обнаженные до локтя руки, слегка поросшие черными волосками, и разговаривал с ассистентом, тоже мывшим руки у соседней белоснежной раковины.

— Я вас уверяю, милый мой, что это чисто женское качество очень полезно для хирурга. Из нее будет толк, вот увидите. — И Петр Александрович еще и еще раз провел щеткой под ногтями правой руки, сильно брызгая мыльной пеной. Разговор шел о некоторой нерешительности, с которой молоденькая женщина-врач, приехавшая с фронта, приступила к операции под руководством Петра Александровича, и как потом смело и верно справилась с трудной задачей наложения швов при ранении мочевого пузыря. — Она не сомневалась, а соразмеряла: так сказать, седьмой раз примеривала, прежде чем отрезать.

— Но тот вы-то этой медлительности не допускаете. У вас быстрота…

— Милый мой, никогда не делайте поспешных заключений. Я тоже соразмеряю, но укладываюсь в несколько более короткий срок — вот и все. Мышление же идет у меня совершенно тем же порядком. Так же прикидываешь все возможности…

Петр Александрович взглянул на розовые от теплой воды, чистые свои руки с истонченной от частого мытья кожей и, взяв у Зинаиды Платоновны ватку, намоченную спиртом, стал тщательно, не спеша, протирать ногти и пальцы.

В операционной в это время лейтенант Звягинцев сидел на белом высоком столе и пытался лечь на бок. Но как только голова его начинала склоняться налево, она становилась ощутительно тяжелой, все больное, из правой, раненой ее части разливалось по всей голове; начинало давить изнутри и стучать в оба уха; у угла правой челюсти бился громко и внятно пульс, и боль была такая, что вот-вот и голова разорвется на тысячу кусков. И Звягинцев, наклонив голову всего на несколько сантиметров вниз, — ему казалось, что он опустил ее уже почти на половину расстояния до стола, — снова поднимал ее.

Сестра Ивановская подвела свои руки под его левое плечо и голову, и Звягинцев, опираясь на ее руки, медленно стал опускать голову. Было так же больно, но это надо было сделать, и он делал. Потом, когда голова его легла, все в ней наполнилось шумом, гуденьем, и все так же мерно, назойливо билось: раз… раз… раз… под правым ухом. Он чувствовал, как руки сестры развязывают и снимают повязку, и приятно прошло холодком по коже и запахло иодом… В правую его, лежавшую поверх тела, руку сделали укол, осторожно засучив и снова опустив рукав рубашки.

Потом белые чистые салфетки закрыли ему лицо, и он только что хотел сказать, что ему не видно, как услышал спокойный голос хирурга: «Положите вот так». Белая материя на миг приподнялась, открыв лицо Звягинцева, он увидел снизу вверх лицо хирурга, его широкие плечи, его руки, отведенные в сторону и немного поднятые, и хирург показался ему похожим на араба или бедуина на молитве. Закрытая ли белым нижняя часть лица, как изображают арабов в пустыне во время самума, или властные черные глаза делали его похожим на араба, лейтенант не понял, но улыбнулся. В это время они оба взглянули друг на друга, и хирург взглядом одобрил его за то, что он улыбаемся, и взглядом сказал, что надо держаться крепко. Звягинцев доверчиво и открыто посмотрел на него и хотел было попросить карандаш, но белое прохладное снова легло на его лицо и глаза, чьи-то руки плотно взяли его у затылка и лба, и он отдал себя в эти руки.

Он не мог видеть, но он чувствовал то же, что и все, стоявшие в этот час в операционной: не только физическое, а и душевное здоровье человека, от которого зависела теперь его жизнь.

Петр Александрович был очень доволен только что оконченной под его наблюдением операцией. Молодая женщина-хирург заметила, верно поняла и толково воспользовалась некоторыми его приемами. Это его радовало. Сам он сегодня был в том ощущении уверенности, которое всегда у него сопровождалось успехом. Не то что бы его успех или неуспех мог зависеть от настроения или на нем могла отозваться дурно проведенная ночь: успех должен был быть и бывал и в том и другом случае. Но при таком самочувствии, как сегодня, работа шла по прямой восходящей линии, в других же случаях приходилось что-то преодолевать в себе, считаться с собой, и успех достигался более медленным, напряженным путем.

Закрытая с четырех сторон белыми салфетками правая сторона шеи Звягинцева была плотна и туга на вид, как будто кожу здесь набили чем-то изнутри. На золотисто-коричневой от иода поверхности чуть ниже и сзади от мочки уха виднелось рваное большое отверстие с вывернутыми розовыми краями. Петр Александрович повел глазами, прослеживая путь от места, где вошел осколок, вниз, на шею, где он теперь лежал. На рентгене он видел разрушенный угол челюсти и осколки кости, увлеченные вниз и в свою очередь действовавшие как инородное тело, несущее разрушение тканей. Он попросил одного из стоящих рядом фронтовых врачей поднять и показать ему лежащий на окне рентгеновский снимок. Тот с готовностью взял снимок и подержал его на свет против глаз Петра Александровича. Потом по кивку головы хирурга снова отнес его на место.

Пока хирург рассказывал свои соображения молодым врачам, Семен Иванович, держа шприц с чистым, как ключевая вода, раствором, вкалывал иглу наискось в эту тугую золотисто-коричневую кожу в поле операции и, влив дозу, достаточную для обезболивания небольшого участка, переносил шприц дальше.

Длинным косым разрезом вдоль шеи хирург вскрыл слой кожи. Зинаида Платоновна подала ассистенту пинцетом комочек марли, и операция началась.

На несколько минут наступило молчание. Хирург уверенно открывал себе дорогу среди мышц, лентами лежавших вдоль разреза, и там, где через них проскочил осколок, они были разорваны и изуродованы. В операционной слышалось отрывистое:

— Кохер… Пеана… — так сокращенно назывались пинцеты Кохера и Пеана, и тихий голос Семена Ивановича:

— Салфеточку, пожалуйста.

[1] «Что не излечивают лекарства, излечивает железо».