Хирург: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Теперь только поберечь соседние сосуды. Если вынимать с поворотом внутрь, главная зазубрина отойдет от артерии, да и я пострахую.

Петр Александрович долго устанавливал за осколком указательный палец левой руки, взглянул на ассистента, и они, одновременно ухватив пинцетом осколок, подвинули его кверху. Лейтенант дернул головой, и пинцет у хирурга сорвался.

— С начала, — сказал он. — Голову крепче.

Около пяти-шести минут, в течение которых Петр Александрович согнутым пальцем, не изменяя напряженного и неестественного положения его и всей кисти руки, удерживал ткани сбоку и сзади осколка, происходило то медленное движение осколка вверх, то снова его торможение. По одному взгляду на лице Семена Ивановича можно было сказать, что это осторожное движение чрезвычайно трудно. Сестра Ивановская чувствовала, как от затылка ее по рукам течет в кончики пальцев сильное нервное напряжение, будто это она, крепко зажав в пальцах пинцет, тянет вверх железный осколок с острыми зубчатыми гранями. И она бессознательно приподнимала плечи вверх, как бы физически помогая выталкивать это тяжелое, враждебное человеческому телу железо. Она повторяла про себя: «Ну иди же, иди. Не сорвись…» И крепче сжимала голову лейтенанта. И почти все окружающие испытывали то же, что и она.

В глубокой тишине операционной все услышали, как далеко за окнами идет, позванивая на повороте, трамвай. И та шумная, движущаяся, бегущая жизнь показалась всем страшно далекой. То особенное течение времени в операционной, когда в эти несколько минут умной работы хирурга присутствующими совершалась мысленная передача своего напряженного желания удачи, успеха, победы старшему товарищу, было так наполнено, что казалось не пятью минутами, а часом!

Рука Семена Ивановича, делавшая легкий поворот при извлечении осколка, начала заметно дрожать. Лицо его было бледно, и под глазами выступил пот…

— Разом! — сказал хирург, и точным, ровным движением они с ассистентом выхватили осколок наружу.

Хирург опустил его на белую салфетку, и легкий сдержанный вздох многих людей, вздох облегчения, прошел по операционной.

Осколок был черный продолговатый брусочек, внизу рассеченный щелью, и в ней запеклась кровь. Казалось, он топорщится на белом фоне салфетки.

Петр Александрович медленно вынул из раны свою руку и опустил ее вниз, давая ей отдохнуть, как будто он долго нес большую тяжесть. Потом он поднял руку, пошевелил пальцами левой руки; указательный был согнут под прямым углом в первом суставе и от долгого пребывания в одном положении не мог сразу разогнуться. Хирург взглянул в полость операции и сказал тихо самому себе: «Тут и еще вот тут…» Немного поработал и вынул еще два кусочка кости. Он протягивал руку и, не глядя, брал инструменты, которые, получив от Зинаиды Платоновны, передавал ему ассистент: так легко понимали сейчас и Семен Иванович, и операционная сестра, что требуется хирургу.

Семен Иванович склонил голову к плечу и слегка потер об халат вспотевшее лицо.

Петр Александрович взял пальцами пинцет Пеана, как берут ножницы; ассистент получил от Зинаиды Платоновны кетгут, окружил им тупые защелкнутые кончики пеана и затянул. Петр Александрович разомкнул инструмент и бросил на салфетку. Потом Семен Иванович еще перевязывал артерии, и хирург почти механически снимал и отбрасывал инструменты.

— Вот, — сказал хирург, выпрямляясь и этим давая понять, что главное дело закончено.

Он поднял обе руки и стал показывать окружающим врачам, как ловко его слушаются мускулы пальцев. Первые суставы, которые у большинства людей сгибаются только вместе с соседними, — вторыми, свободно сгибались каждый по очереди. Было хорошо смотреть на четкие красивые движения этих рук мастера и хотелось назвать их «умными».

— Хирург должен владеть своими мускулами, как пианист звуком каждой клавиши. При операции может понадобиться любое положение пальцев, вот как сейчас, когда и должен был страховать движение осколка и защищать важнейшие сосуды. И я приучил мышцы пальцев работать не так, как им хочется, а как мне нужно. Вот, смотрите…

Он согнул по очереди один за другим под прямым утлом теперь уже вторые суставы пальцев, оставляя первые несогнутыми, он заставлял каждый отдельный палец делать разнообразные движения, и, сгибаясь, палец этот не тянул за собой остальные: он был свободен в своем движении. Молодые влачи, приподняв руки, старались повторить движения пальцев хирурга, но это им не удавалось: пальцы их были словно привязаны друг к другу. Это развеселило Петра Александровича.

— Ха, — сказал он самодовольно, и глаза его выразили как раз это чувство, — над своим телом надо хорошо поработать, чтобы оно хорошо и точно работало на вас. Хирург должен иметь гибкие и сильные пальцы скрипача, чувствительные и без! — ошибочные. — Он подчеркнул это «без». И ни у кого не шевельнулось сомнение в том, что у Петра Александровича действительно были именно эти безошибочные пальцы мастера, равно необходимые музыканту и хирургу: все видели их в работе.

«Ну, пошло теперь, — облегченно и вместе с тем негодующе думала Ната, — начал хвастаться. Ну зачем это, зачем? Как это такой замечательный, удивительный человек может хвалить себя, как мальчик?»

Негодуя внутренне, она восторженно и нежно смотрела на него своими серыми большими глазами.

— Угу? — вопросительно сказал лейтенант, поняв, что что-то произошло в ходе операции. Он не заметил момента извлечения осколка, но он начал чувствовать боль, потому что обезболивающих уколов больше ему не делали.

— Угу! — утвердительно и весело ответил Петр Александрович и кивнул ассистенту. — Доделывайте, милый мой.

Он отступил на шаг и движением шеи и подбородка сдвинул марлю ото рта.

— Могу сказать нам, товарищ Звягинцев, что все в порядке. Через месяц, пожалуй, сделаем небольшую пересадочку кости, и я вам подгоню так, что собственная жена не заметит шрама. Впрочем, юноше можно обойтись, это не женщина. Вот у меня был случай еще до революции…

Петр Александрович обвел придвинувшихся врачей веселым блестящим взглядом, и, посматривая на работу ассистента, начал:

— Приходит ко мне женщина замечательной красоты и просит меня заполнить ей ямочку на шее, между ключицами, уверяет, что это портит ей декольте. «Мадам, — говорю я ей, — вы и так прекрасны, уверяю вас. Зачем это вам? У вас «Дианы грудь, ланиты Флоры», и, — говорю, — небольшой недостаток только подчеркивает вашу красоту». — «Нет, нет, — говорит, — я сама знаю толк в античных статуях и прошу вас сделать мне операцию».

Ха! я не очень любил заниматься ненужными вещами: не имел времени. И она ушла. Отправилась к какому-то шарлатану, и он ей напустил под кожу парафина. И снова я вижу у себя прекрасную даму. «О, доктор, — молит она, — уничтожьте мне эту гадость. Теперь, когда я бываю на балу, все хорошо и красиво, но на больших обедах я не могу проглотить куска без того, чтобы при глотании не выпирал шарик на шее, как кадык». — «Нет, — говорю я, — ничего не могу сделать, мадам, ни-че-го…»

И он захохотал, окруженный смеющимися молодыми лицами.

— Вы! — словно вызывая ее отвечать на экзамене, он внезапно повернулся к маленькой бледной девушке, которая сегодня делала операцию под его руководством. — Я в юности уважал женщин. Я был приучен вставать, когда входит женщина, и уступать ей место. Я жил среди красивых, изнеженных женщин и считал, что это и есть женщина. Но с течением времени я… как бы это сказать?.. научился делать различие. Да. И когда, как и для каждого человека, придет черед и мне «уступить место», то я с радостью и немного старомодной вежливостью уступлю его женщине, — он наклонил голову, показывая, что именно такой женщине мог бы он уступить место. — Очень хвалю вас, товарищ…

Он увидел, что девушка очень смутилась, покраснела почти до слез, и повернулся к ассистенту.

— Здесь пока не будем закрывать? — спросил тот.