Хирург: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Не спеша, но точно и мгновенно Зинаида Платоновна подавала инструменты. Необычайно согласно и тихо дышали стоящие поодаль от стола фронтовые врачи. И только коренастая фигура Петра Александровича двигалась, наклонялась, протягивала руку за инструментом. И только, его голос нарушал тишину.

— Полмиллиметра… — сказал он.

— Да, счастливо, — ответил Семен Иванович.

Это относилось к тому, что осколок прошел в полумиллиметре от сонной артерии, которая — видно было — мерно билась сбоку в разрезе, и от этого поднималась и опадала кровь, застоявшаяся в глубине. Семен Иванович комочком марли плотно прижал сверху, не заботясь о том, что окружившие разрез, откинутые на белые салфетки кохеры и пеаны приподнялись и звякнули. В чистом наслоении мышечных волокон ассистент заметил кровоточащую маленькую артерийку и сейчас же, нацелившись кохером, защемил ее.

Сестра Ивановская держала голову лейтенанта и потому была совсем близко от операционного поля и хорошо видела все. Это умелое, бережное проникновение в глубину человеческого тела восхищало ее. Ей хотелось бы сказать лейтенанту, что происходящее с ним сейчас очень просто и это именно та простота обращения с материалом, главная черта большого мастера, которая достигается глубоким и тонким изучением этого материала. Сестра понимала по вздрагиванию головы Звягинцева, когда хирург входил в область, где прекращалось действие обезболивающего раствора, и передавала об этом движением глаз Семену Ивановичу. Ассистент сейчас же делал укол в соседние с местом операции ткани. Петр Александрович иногда спрашивал:

— Как себя чувствуете, товарищ?

Лейтенант отвечал:

— Угу, — и всю понимали, что это значит.

В действительности же Звягинцев испытывал совсем не то, что ожидал. Он ожидал, что местный наркоз, о котором предупреждал хирург, значит — боль, неудобство и необходимость терпеть, сжав зубы. Он к этому уже приготовился и решил вытерпеть. В тот момент, когда хирург взглядом одобрил Звягинцева, он хотел попросить карандаш, чтобы передать словами радостное ощущение заботы о нем прекрасных, близких ему людей, начиная с товарищей, которые очень быстро доставили его к одному из лучших хирургов Москвы, и что в этом хирурге есть что-то обаятельное, простое и сильное. Этим он напоминает Звягинцеву человека, портрет которого он возит с собой всюду. Звягинцев вспомнил слова, сказанные ему Сталиным на Тушинском аэродроме в трудный день его жизни, и подумал, что с этим ему не страшна физическая боль и он готов вытерпеть, сколько понадобится хирургу.

Но, кроме первых уколов иглы, которые были скорее неприятны, чем болезненны, — в его шее, казалось ему, было что-то тугое, одеревянелое, хрустящее, что противилось вхождению постороннего предмета, — боли от разрезания тканей и углубления в них ножа хирурга не было. Была та же боль в голове, ощущение давления и шума в ушах, но и эта боль немного уменьшилась. Поэтому он с готовностью старался придать своему «угу» успокоительный и веселый оттенок. И так его и понимали и хирург и сестра.

И чем дальше шла операция, тем яснее все стоящие вокруг хирурга люди понимали, что она идет правильно и свободно. Даже когда Петр Александрович с величайшей осторожностью вынул пинцетом зазубренный, пропитанный кровью в ноздреватом изломе кусочек кости, никто не обратил внимания, кроме Семена Ивановича, как медленно он это сделал.

— Окружение… — Петр Александрович сказал это тоном, объясняющим, что по ходу разреза лежат очень уж ответственные сосуды и нервы и малейшего неверного движения хирурга достаточно, чтобы совершить непоправимую ошибку. Поэтому надо было очень осторожным. И он продолжал медленно итти вглубь, вынимая мелкие осколки раздробленной челюсти.

И вот появились сгустки свернувшейся крови, обрывки помятых и разорванных тканей и среди них темное и зазубренное, как пила, железное тяжелое инородное тело, посланное врагом. В это время глубина разреза была такая, что в ней скрывались пальцы хирурга до второго сустава, а ширина невелика.

6

— Вы точно представляете себе форму осколка, милый мой? — спросил хирург.

— Форма осколка, — ответил ассистент, — похожа на неровный брусочек с зазубренными гранями. К нам он лежит боком, и на отдаленной от нас грани имеются острые выступы. В соседство nervus laryngeus. При извлечении…

— Так! Все это совершенно точно, но вам не кажется, что после удара о нижнюю челюсть осколок — скорость его и так была невелика — получил поворот и разрушил меньше, чем мог бы? Ну, пойдем дальше. Расширитель!

И операция снова продолжалась в полном молчании.

В каждой операции Петра Александровича после сосредоточенной работы наступал момент, когда напряжение отпускало. Хирург уже не так лаконично требовал инструменты, все чаще прибавляя к просимому слово «пожалуйста», и начинал рассказывать истории. Это значило, что главный, переломный момент операции миновал.

Но сегодня прошло уже около часа с начала операции, давно все ясно видят черное железо среди важнейших органов человеческого тела, а осколка вынуть еще нельзя. Своей дальней гранью он лежит около гортанного нерва и, видимо, налег на него. Его можно взять только в том случае, если он пойдет совершенно свободно, но он чем-то держится в глубине или сам что-то держит. В таком случае небольшого насильственного движения может быть достаточно, чтобы Звягинцев на всю жизнь потерял голос и мог говорить только шопотом. Повреждена ли гортань, тоже еще не ясно. И операция продолжается с неослабевающим напряжением.

Теперь уже всю видят, что вынуть осколок не так просто и что это операция серьезна и не легка, даже для такого замечательного хирурга. С великолепной невозмутимостью наружной Петр Александрович отодвигает лежащие рядом с осколком ткани, легко покачивает его в ране, изредка обмениваясь с Семеном Ивановичем коротенькими фразами, и спрашивает:

— Как себя чувствуете, товарищ?

И неизменно, но со все большим замедлением, будто к лейтенанту слова теперь доходят длинным окружным путем, — действие морфия и утомления, — в ответ слышится:

— Угу!

— Чертовски неудобный осколок, — говорит Семен Иванович. — Главное — неровные края, соседство яремной вены…

Ему хочется словами чуть-чуть разрядить общее напряжение. Но, сказав их вслух, он чувствует, что слова сейчас не ко времени, и, покраснев, умолкает. Ему назойливо вспоминается случай неудачной операции, бывшей при нем, когда хороший, умный хирург, чуть-чуть задел скальпелем яремную вену… Присасывая воздух, вена всхлипнула: «уюп», судорога прошла по телу человека, и он умер на операционном столе. Это страшное воспоминание неотвязно приходило в голову Семену Ивановичу — слишком уж рваные и острые края были у этого дьявольски неудобного осколка, и слишком грозно рядом с ним определялись контуры артерии и вены.

Петр Александрович углубил указательный палец правой руки в разрез, завел его за осколок, долго и внимательно нащупывал что-то, подняв голову и глядя в потолок, как будто зрение сейчас могло помешать осязанию, и сказал, высвобождая палец:

— В дальней от нас грани есть трещина, милый мой. Ею он и зацепился за раздавленную им мышцу. Немного я высвободил. Надо еще зайти с левой стороны. — И он прощупал осколок еще и левой рукой.

— Готово, — сказал он, — убежден, что пойдет. А?

Семен Иванович ничего не спрашивал, и потому это «а?» обозначало совет с самим собой.