Хирург: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ум, спокойствие, уверенность, самодовольство, жесткость, проницательность — все можно было увидеть на его лице, когда Петр Александрович «отпускал» себя, но это бывало не часто. Это случалось после удавшейся операции и в остром мгновенном приступе гнева, на который он изредка бывал способен. Вероятно, такую смену выражений могла бы увидеть женщина, которую он любил.

Сестры считали Петра Александровича интереснее всех молодых врачей госпиталя. Больные верили в хирурга и робели перед ним.

Когда Петр Александрович сильным своим шагом прошел мимо зеркала и, не взглянув на себя, повернул ко второй лестнице, сестра быстро отскочила от перил и, покраснев, торопливо открыла дверь палаты. По ее взволнованному виду и больные и сестры поняли, что хирург пришел.

— Ишь, как впорхнула, словно тетерочка: глазки черненькие, щечки красные, — сказал Майоров.

— Будет тебе брехать, — ответил Митрошин. Он лежал наискось на кровати, свободно бросив свое большое тело, и отдыхал после завтрака. — Вот, право, человек без понятия.

Как всегда бывает при появлении «старшего», и сестры и молодые палатные врачи, заканчивавшие утренние обходы больных, внутренне подтянулись, пробегая в памяти, все ли ими сделано, как надо, и в чем им надо воспользоваться огромным опытом Петра Александровича. Приход его никого не застал врасплох: если новое явление — налеты на Москву усложняли жизнь, то против этого усложнения выдвигалась больше прежнего согласованная общая работа. Навстречу хирургу уже шел его постоянный ассистент — Семен Иванович.

Поздоровавшись, они медленно пошли по широкому коридору. Как и обычно, Петр Александрович не мешал ассистенту говорить о погоде, которую и так ясно видно было в окно, и о ночном налете на Москву, о котором тоже уже было известно. Хирург с первого слова никогда не спрашивал о больных, допуская небольшую паузу перед работой.

— Нет, это, право же, замечательно получилось, — сказал ассистент. — Когда на углу бабахнуло как следует, входит в палату эта девочка Дуняша и приглашает: «Здоровые больные, которым разрешено ходить, пойдемте за мной в бомбоубежище». Все, кому и не хотелось, пошли. Краснощекая Жанна д’Арк впереди, Майоров, конечно, при знамени…

Семен Иванович с досадой заметил, что он снова говорит не просто, а с неестественной манерой, подчеркивающей непринужденность и свободу обращения с человеком, которого он считал выше себя не только по должности и положению. «Ну зачем я так сказал? Как нехорошо!» — подумал он.

— Ха, милый мой, — не засмеявшись, сказал хирург, — великое дело — найтись в трудную минуту.

Потом, видимо, представил себе маленькую краснощекую Дуняшу, и до него дошла комичная трогательность эпизода. Он засмеялся.

Они вошли в комнату дежурного врача, и Петр Александрович поздоровался с комиссаром, по утрам всегда бывавшим в дежурной, и с врачом Тихоновой.

— Я сейчас принял раненого летчика, — сказал Семен Иванович. — Сегодня ночью защищал нас и попал к нам.

И он рассказал, что летчика привезли час тому назад два товарища. Летчик — старший лейтенант Звягинцев, двадцати трех лет, сбил один «Хейнкель» из пулемета, догнал другой почти у самого расположения немцев и, не имея уже патронов, употребил таранный удар. Немецкие зенитки открыли по нему огонь, и его ранило осколком, и, видимо, крупным, в шею, около уха. Однако он довел самолет и опустился на свой аэродром недалеко от Можайска. Лежит в его, Семена Ивановича, палате, вернее, сидит.

— Так, так, — сказал Петр Александрович. — Ну что ж! Товарищ блестяще справился со своим делом. Теперь наша очередь… а?

Ему никто не ответил. Хирург начал быстро спрашивать вошедших в это время палатных врачей. Задав необходимые ему вопросы, он уже не задерживался в дежурной и тем же сильным, решительным шагом пошел в палаты. Ассистент и несколько врачей сопровождали его и пропустили первым в дверь красноармейской «выходной», держась сами почтительно чуть-чуть позади.

Войдя в «выходную» палату, хирург остановился у порога и окинул взглядом ряды лежащих и сидящих на кроватях раненых. И в палатах этого большого двухъэтажного здания, как и на лестнице все было велико и высоко: окна, двери, лепные потолки. От этого ряды кроватей казались низкими и длинными. Бледные, розовые, смуглые лица с блестящими и беспокойными или «скучными» глазами повернулись — одни медленно, другие торопливо — к двери, следя за всеми движениями пошедшего. Сестра быстро пошла навстречу хирургу, неся белый листок с записанными температурами больных и историями болезней тех из них, кого палатный врач хотел показать сегодня.

Во время обхода Петр Александрович бывал неразговорчив; он весь уходил в себя, слушая, что говорит сестра, смотрел на лица красноармейцев, на белые их повязки, иногда переводил взгляд на огромное окно, но смотрел не на окно, а в себя и думал. И вдруг неожиданно задавал вопрос врачу или сестре о том, что им казалось несущественным до тех пор, пока Петр Александрович не спросил об этом.

— А ну, откройте ему ногу и дайте его рентгеновский снимок, — приказывал он и, осмотрев ногу с наложенной неподвижной повязкой и торчащие из ваты, словно налитые водой, пальцы, ощупывал их, смотрел на снимок, быстро извлеченный сестрой из папки с историями болезней, думал и говорил:

— Привезите товарища в перевязочную и позовите меня. Без меня перевязки не делайте. — И мельком взглядывал на лечащего врача, который уже понимал и угадывал, в чем он ошибся, что упустил, чего не досмотрел.

А Петр Александрович быстро и легко переходил к другому раненому и нетерпеливо спрашивал, как себя чувствует больной.

После ответа сестры он спрашивал и больного, если тот мог ему ответить. И тут по взгляду, обращенному к сестре, — одобрительному, жесткому, насмешливому, — можно было определить совершенно точно, как он оценивает работу сестры. Иногда это бывал приговор, после которого сестре лучше было стараться перевестись из госпиталя, «а всего лучшего — переменить профессию», — как очень вежливо говорил ей Петр Александрович после обхода. И беда, если сестра, не признавалась в ошибке, если у нее навертывались слезы и она оправдывалась.

— Э! — говорил хирург. — Слабонервным нужен полный отдых, полный! — Он поднимал вверх черные свои брови. — Что я говорю? П о л н е й ш и й  отдых, — и он смеялся громко: — Ха! ха! ха!

В этой палате надо было посмотреть только трех больных, и пока все было хорошо. Хирург подошел к постели красноармейца, которому Майоров доставал табак, и тот пожаловался «старшему», что ногу сильно печет и она зудится.

— Вот, — сказал Петр Александрович, — какой ты скорый! — Хирург говорил «ты» некоторым раненым, которых долго лечил и привык к ним. — Хочешь, чтобы нога и не почесалась… А ты помнишь, что у тебя с ногой было?

— Как же! Бросовая нога была, товарищ старший врач. Вам благодарен…

— Я тоже думаю, что нога была бросовая… А теперь, пожалуй, пусть немного «позудится», а? Зато пойдешь на ней домой за сто верст…

— На фронт пойду, товарищ старший врач: наше село у немцев еще… Вас благодарю, калекой не остался…

— Ну-ну, — сказал Петр Александрович, прерывая раненого. Довольный, он отошел к сестре и одобрительно посмотрел в ее красивые, блестящие глаза: — В прекрасном состоянии больной. Чисто… удобно.

Сестра вспыхнула и нагнулась над бумажкой с температурой.