Хирург: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Фролов угрюмо сказал: «Понял», но понял только, что пить надо осторожно. Петр Александрович ценил Фролова за его уменье необычайно бережно и вместе с тем уверенно обращаться с больными и как бы не замечал, что время от времени вместо Фролова на несколько дней появлялся его внук Саша, паренек лет пятнадцати.

Как только Семен Иванович придал нужное положение голове Звягинцева и врач-рентгенолог, девушка в резиновом фартуке, закрывавшем ее грудь до самой шеи, выключила свет, именно та бархатная непроницаемая темнота, про которую Звягинцеву приходилось только читать, окружила лейтенанта, и он стал ждать, что сейчас что-то почувствует и увидит, но не почувствовал и не увидел ничего. Он услышал только легкое потрескивание электрических разрядов.

— Видите, вот он, — сказал странный в темноте и очень приятный голос старшего врача. — Немного придвиньте его голову к экрану, милый мой. Так… хорошо. Теперь ясно. Видите?

— Вижу. Дьявольски угловатый осколок. Отметим.

Сестра Ивановская, поддерживая голову лейтенанта, видела на светящемся экране черный, как бы плоский металлический кусок с рваными краями и какой-то неуместный обрыв гладкой и стройной линии нижней челюсти. Потом осколок посмотрели с другой стороны, и он появился на фоне шейных позвонков и был длинный, похожий на брусочек с неровными краями.

Девушка-врач сделала снимки, включила свет, и Фролов, шаркая растоптанными штиблетами, увез лейтенанта в палату. Семен Иванович прищурил глаз, качнул головой слева направо и цокнул языком, обозначая этим озабоченность дальнейшим ходом дел Звягинцева.

— Как этот осколище проскочил около артерии? — Он сделал движение плечами в знак удивления. — Линия его следования как раз должна была бы пересечь артерию. А яремная вена?

Что артерия осталась цела, было понятно обоим: при ранении такого крупного сосуда и наружном кровотечении из него Звягинцев без немедленной перевязки не мог бы остаться живым. То утреннее кровоизлияние из пробитой артерии, которое получилось у майора и сохранило ему жизнь, едва ли могло произойти у Звягинцева, так как у него было огромное входное отверстие, не такое, как маленькое пулевое ранение майора. Кроме того, управляя самолетом, Звягинцев усилил бы кровотечение и не дал бы образоваться спасительному сгустку. Когда перед просмотром рентгеном Ната сняла толстую пропитанную кровью повязку с головы лейтенанта и легко прибинтовала свежим бинтом марлю и вату, прикрывавшие рану, артерия пульсировала ясно и четко.

В палате летчик и хирург посмотрели друг на друга. Хирург проницательным, серьезным взглядом темных глаз, а летчик одним голубым глазом, очень прямо, по-детски. Второй его глаз косил из-за повязки на кончик носа. Ему показалось, что хирург хочет уйти; он зашевелился, поискал глазом на тумбочке, пошарил там рукой и взглядом подозвал к себе сестру. Сестра спросила:

— Что-нибудь принести?

Летчик сделал движение рукой, как будто написал слово. Сестра взяла с тумбочки блокнот и карандаш и подала ему.

«Как моя дела?» — написал он.

— Надо вынуть осколок, дорогой мой, — ответил хирург.

«Разбарабанило страшно. Язык не ворочается. Когда думаете вытаскивать?»

— Можно и завтра, но для успеха операции лучше сегодня.

«Что значит успех операции и что — неуспех?»

— Успех — это значит, как вы называете, сохранение полностью вашей «материальной части»: артерий, нервов, слуха, голоса. Неуспех — частичная потеря управляемости…

Сестра сердито взглянула на хирурга: она не любила, когда он говорил так. Особенно не любила, когда после хорошо законченной операции он — знаменитый хирург, пожилой человек — радовался и хвалился, как ребенок, рассказывая всякие, ей казалось, глупые истории и неудачно — тоже казалось ей — острил. Но все в госпитале знали, что чем точнее, изумительней было его определение глубоких изменений в человеческом теле, чем труднее ему было сохранить или восстановить человеческую «материальную часть», тем больше и охотнее он говорил после операции, как будто пускался под гору вместе с потоком слов, перепрыгивая от темы к теме.

— Жизни вашей, надеюсь, не угрожает прямая опасность, — уже серьезно закончил хирург, — но я должен предупредить вас, что операция пойдет под местным наркозом и будет довольно сложной. Осколок велик, и с ним придется повозиться. Но ведь вы вот умеете делать сложные операции, и я тоже умею.

Когда Петр Александрович вышел, Звягинцев написал на бумаге и показал сестре: «Мне нравится ваш хирург, и я ему доверяю. Лучше сегодня».

— Да, ему можно доверить жизнь, — ответила сестра.

Летчику же представился темный, мрачный самолет, как он уходил от его истребителя. Звягинцев хочет не упустить врага, догнать, потому что ему тоже доверена жизнь. А «Хейнкель» нес смерть и погиб сам.

…Лежали обломки разбитой машины. Исковерканные моторы, часть фюзеляжа. Закрученный металл пропеллера, обгоревшие пулеметы. Кассета из-под зажигательных бомб. Уничтоженный им враг…

На самом деле Звягинцев ню успел это увидеть. В то время, как «Хейнкель» стал падать, Звягинцева тяжело ударило в голову. У него зашумело в ушах, и приборы двинулись влево и вверх. В глубине шеи, почти в горле, стало горячо, и захотелось как, будто проглотить что-то. Боли он не чувствовал, боль пришла позже, но ему казалось, что он клонится направо и вниз и вот-вот упадет. Как только он делал движения правой рукой, на груди его теплело от крови. А теперь ему казалось, что он стоит и смотрит на груду обломков…

Сестра увидела, что Звягинцев забылся, и на цыпочках прошла мимо него в операционную.

Хотя деятельность всех работающих в госпитале людей была в течение круглых суток направлена на уход за ранеными, но в этих сутках были свои часы подъема. Такими были утренние часы. С шести часов утра начиналась мелкая, хлопотливая работа сестер и сиделок: уборка помещения, измерение температуры больных, умывание их, смена белья, раздача завтрака. Эта работа была лишь подготовкой к более важному — обходам врачей. Но деятельное, полное движения утро заставляло отступать тяжелое, накопившееся и застоявшееся ночью. Поэтому утренняя работа сестер была приятна раненым, с нею все становилось светлее, удобнее, глаже и будто отбрасывался прочь еще один натиск болезни.

Самым же главным, что наступало ежедневно, была та таинственная для многих борьба за человеческую жизнь, которая каждый день происходила в операционной. Из десяти палатных врачей почти все были хирургами и делали операции своим больным, часто спасая их от смертельной опасности. И все же ни одна операция не вызывала такого живого интереса, сочувствия, волнения больных, как операция хирурга Петра Александровича. Он не всегда оперировал только тяжело раненных. Иногда рана была как будто благополучна на вид, не осложнена инфекцией, но больного брал на операцию главный хирург. Это значило, что ранение таит в себе какую-то угрозу в будущем, и ее нужно понять, предвидеть и устранить. В таких операциях Петр Александрович был умным и тонким мастером. И раненый, зная, что он попадает в руки главного хирурга, испытывал двойное чувство; если за него берется  с а м  главный хирург, значит операция серьезна и сложна; если  с а м, — значит можно надеяться, что он отведет опасность, нависшую над жизнью. Слепая сила в теле, враждебная жизни, будет не отдавать захваченного ею, а умная сила — друг жизни — в лице хирурга Петра Александровича будет расстраивать козни слепой силы и отнимать у нее это захваченное. Такой и представлялась со стороны каждая операция главного хирурга.

4

Уже о самого появления Петра Александровича в госпитале до хирургической сестры Зинаиды Платоновны, ведающей во время операции подачей инструментов, докатывалась общая волна энергии. Сестра снова окидывала взглядом ряды блестящих стальных инструментов, лежащих за стеклами шкафов на стеклянных же сияющих чистотой полках, и отбирала десятки кохеров, пеан, зондов, пинцетов, хирургических ножей для предстоящих сегодня операций.

Небольшая ее фигура в белом халате начинала двигаться по операционной с тем внутренним подъемом, который сказывается в особой гармоничности и нацеленности всех движений и действий. Лицо ее, немолодое, с неровной, чуть тронутой оспой, кожей оживлялось и розовело. Даже манера ее обращения с людьми менялась. В обычное время она просила своих помощников, теперь же она начинала приказывать медлительной коренастой Аннушке, и та быстро кипятила инструменты, переставляла блестящие никелированные барабаны со стерильным материалом, подавала аппарат для переливания крови — простую стеклянную банку с резиновыми трубками и баллоном. И постепенно перед Зинаидой Платоновной на отдельном столе, поставленном близко к операционному, располагались блестящие никелированные предметы в особом, удобном ей, «боевом порядке».