Хирург: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он привычно отметил себе, что красноармеец дышит глубоко и ровно, — значит, с легким, куда он был ранен, все обстоит хорошо.

Потом он попрощался с сестрой и вышел на лестницу. Он спустился уже до нижней ступеньки. В передней старик швейцар, в круглых очках, облокотившись на перила вешалки, читал «Правду». Увидев ассистента, он опустил газету и поднял на переносицу очки. За окном тонко и пронзительно возник, набирая силу и расширяясь, назойливый звук. Швейцар положил газету на вешалку и сказал:

— Тревогу дают, Семен Иванович.

Когда Семен Иванович взбежал по лестнице, наверху, в палатах, уже происходило движение. Сестры и санитарки собирали и приготовляли больных к переходу в обширное бомбоубежище госпиталя. Хотя для каждого обязанности его во время тревоги были точно известны, все происходило каждый раз не так, как было в прошлый. Общим было только соединение усилий и забот людей не о себе лично, а о жизни раненых, доверенных им.

В этот раз, очень скоро после объявления тревоги начали стрелять зенитки за госпитальным садом. Напротив, через улицу от госпиталя, загорелся дом, и, когда район осветился, над улицей были сброшены три фугасные бомбы. Бомбы, просвистев так, будто они ввинчивались в воздух, разорвались: две в большом саду госпиталя, одна около углового магазина.

Дежурный врач Тихонова заволновалась. Ее до сих пор ровный голос стал тревожным, движения торопливыми, и на щеках пятнами выступил румянец. Она приказала немедленно унести еще остававшихся в палатах раненых в бомбоубежище.

Но Семен Иванович уже руководил перенесением лежачих больных. Вместе о сестрами и санитарками он перекладывал раненых на носилки, помогал им спускать носилки с лестницы и взбегал обратно через две ступеньки, все время испытывая необыкновенный подъем и сосредоточение физических сил, ловкости и сообразительности.

Встречая порозовевшие лица сестер и санитарок, Семен Иванович и в них отмечал выражение упорства и самозабвения, которые чувствовал в себе самом. Так что, когда стрельба зениток в районе госпиталя затихла и Семен Иванович прошел по опустевшим палатам, он подумал, что вот это — именно то, чего ему нехватало все время со дня объявления войны: горячей, взволнованной, чисто мускульной работы, которая всегда кажется человеку самой действительной формой помощи другим людям.

После хлопотливой ночи больных решили не беспокоить до семи часов утра. Тревогу дали в одиннадцать вечера, отбой же был в два, и только к трем часам утра раненые вернулись в палаты. День начался на час позже. Но то, что ночной налет обошелся без жертв для того района Москвы, где был госпиталь, сообщило всем повышенную энергию, и все — сестры, сиделки, уборщицы — особенно легко и ловко работали в это утро.

Госпиталь был развернут в великолепном, но не совсем приспособленном под него здании. До войны в нем была хирургическая больница, и в первой комнате находилась большая приемная с огромными, чуть не до потолка, окнами. Теперь в ней помещали выздоравливающих. Раньше радовались, когда их переводили в эту палату, и прозвали ее «выходной».

Когда подняли зеленые шторы, больные увидели голубое чистое небо, верхние, уже желтеющие, ветви тополей, и в «выходной» палате начался разговор о том, что нынче ночью здорово били зенитки и что пожары, возникшие около госпиталя, очень быстро были потушены.

— Применились уже, — сказал раненый красноармеец в надетой на одну правую руку и расстегнутой так, что глубоко видна была грудь, рубашке. Под левым подвернутым рукавом выпирала толсто перевязанная, согнутая в локте, уложенная в шину и прибинтованная к груди рука. Сидя на кровати, он здоровой рукой трогал и поглаживал пальцы раненой руки. — А что и не примениться? Третий месяц практику проходят.

— Не говори, — ответил из соседнего ряда красноармеец Митрошин. Он лежал на кровати со сползшей на груди повязкой, нетерпеливо глядя на сестру, которая давно уже шла по его ряду, но все задерживалась, беря, встряхивая и снова раздавая градусники и отмечая в бумажке температуру. — До пожаров не надо было допускать. Понимать надо: если он зажигательные сыплет, то он хочет район осветить и ловчее фугаски сбросить. Значит — не давай гореть, туши.

Они заспорили. Митрошину было неудобно со сбившейся повязкой и досадно на сестру, почему она не торопится к нему, и он ругал пожарников за то, что они не смогли отстоять деревянных домов напротив госпиталя. На самом же деле пожарная команда работала хорошо и только потому не успела потушить все зажигательные бомбы, что они упали сразу в нескольких местах. Обгоревшие дома были видны из окон палаты и за ними — угловой магазин, вчера еще веселый и нарядный… Стена его была теперь словно изрыта оспой, окна и двери выбиты, а вывеску с надписью «Бакалея» отнесло к воротам госпиталя.

— У меня интерес был на крышу пойти, да сестра не пустила, — отозвался лежавший напротив Митрошина красноармеец с забинтованной по ушам и подбородку головой.

— Голова закружится по крышам лазить, — строго ответил первый, раненный в руку, фамилия его была Задорожный. — Ты, Майоров, доходишься до того, что от комиссара попадет. Это, по-моему, ни к чему: какое твое дело на крыше? Пока лечишься, твоя забота — поправляться. А ты то на лестнице попадешься…

— Сестрица, — Майоров резко и легко сел на кровати, звякнув тугими пружинами, и спустил ноги, — позвольте, я вам бинт подержу.

Сестра, поправляя повязку Митрошину, разбинтовала верхний бинт и скатывала его быстрыми движениями пальцев. Она только взглянула на Майорова красивыми черными глазами и чуть-чуть улыбнулась. Майоров быстро вдел ноги в войлочные туфли и, подскочив к сестре, взял бинт и стал его расправлять в ширину. Сестра, туго натянув бинт, скатала его ладонями и спросила Майорова, почему ему не лежится спокойно.

— Чересчур отдохнул, сестрица. Держат меня здесь совершенно напрасно: все равно лечение одними градусниками.

Майоров хорошо знал, что измерение температуры — не лечение, но среди раненых так было принято говорить, когда, по мнению их, человек совсем поправился и лечения не требует.

Сестра подбинтовала мощную, крепкую грудь Митрошина и перешла дальше по ряду. В палату заглянул Семен Иванович.

— Фролова тут нет? — спросил он.

— Расторопный какой Семен-то Иваныч, — сказал Митрошин, — нынче ночью досталось ему работы.

— Мой доктор, — с одобрением добавил Задорожный.

Майоров постоял немного, — новый, короткий ему, полотняный халат отдувался колоколом, пояс от него Майоров привязал к спинке кровати и им не пользовался, — и быстро, в прибежку, пошел к двери на лестницу. Мимо, обгоняя его, прошла к лестнице тонкая высокая сестра из палаты тяжело раненных и исчезла за дверью, затворив ее под носом у Майорова. Крутом засмеялись.

— Майоров! — окликнул его красноармеец, лежавший с краю ряда. Нога у него была в гипсе, и к ней был подвешен небольшой груз на вытяжение. — Подай-ка табачку из тумбочки.

Майоров быстро повернул в узкий проход между кроватями, достал из ящика тумбочке легкий табак в начатой пачке, свернул цыгарку, подал товарищу, чиркнул спичку и поднес ему. Тот прикурил.

— Что ж ты? Сам-то закуривай, — сказал товарищ.

— Нет, я пошел насчет радио узнать.

Майоров вышел на лестницу, но сейчас же вернулся. Круглое его веселое лицо с коротким носом и светлыми бровями смотрело плутовато и изображало, что он чуть было не попался, но вывернулся.