Он это тоже понял, но, к счастью, не сказал ничего.
— Нэйра.
Я подняла голову.
— Что?
Он стоял слишком близко, и сейчас, без посторонних, без совета, без стражи, без писарей, это ощущалось совсем иначе. Не опасно. Хуже. Слишком знакомо.
— Там, в архиве, — сказал он, — если что-то пойдет не так, ты не споришь со мной хотя бы первые две минуты.
— А потом?
— Потом можешь ненавидеть меня, сколько захочешь.
Я почти улыбнулась.
— Щедро.
— Не шути. Я серьезно.
Я смотрела на него и понимала, что шуткой он как раз пытается спрятать то, чего сам не хочет произносить: он боится не только людей, что ждут нас на севере. Боится того, что если архив действительно держит правду, после него мир станет другим окончательно. И назад уже никто не вернется.
— Хорошо, — сказала я. — Две минуты.
Он кивнул.
Снизу раздался голос Северина: — Если вы двое закончили делить молчание, пора ехать.
Я выдохнула и пошла к двери первой.
Мы выехали еще до того, как двор успел окончательно проснуться.
Не каретой. На лошадях.
Так было быстрее и тише. Капитан привел трех коней для нас и еще двоих для своих людей. Небо над двором было серое, мокрое, с тяжелыми облаками, под которыми все казалось ниже обычного. Камни после ночного дождя блестели, и лошади шли осторожно, храпя и потряхивая головами.
Я сама взяла поводья. Никто не пытался усадить меня перед кем-то или под чужую руку. И за это я была благодарна.
Первые полчаса ехали молча.
Северин впереди. Капитан с одним своим человеком чуть правее. Мы с Кайраном рядом, но не слишком близко, чтобы не привлекать внимания на случайных дорогах.
Северный выезд из города был еще почти пуст. Только телеги с хлебом, старик с бочкой рыбы, две женщины у колодца и пастух, который слишком долго провожал нас взглядом, но так и не решил, знает ли кого-то из нашей компании.
За воротами дорога стала хуже. Глина под копытами, редкие колеи, мокрый кустарник по обочинам. Чем дальше на север, тем меньше становилось ухоженного мира и тем больше — старого, военного, забытого.
Кайран ехал слева от меня. Я слышала, как иногда меняется его дыхание на рыси, и делала вид, что не замечаю. Он, в свою очередь, не делал вид. Просто однажды, когда мой конь дернул головой на скользком мостике, коротко бросил:
— Не тяни повод вправо. Он у тебя на это злится.
— Ты сейчас с конем говоришь или со мной?
— С вами обоими.
Я бы, наверное, ответила что-нибудь острое, если бы не заметила, что это первое почти обычное замечание за всю ночь и утро. Не про огонь, не про связь, не про суд и не про ложного ребенка. Просто про повод.
Я ослабила руку. Конь тут же пошел спокойнее.