На этот раз он все-таки усмехнулся. Усталой, короткой усмешкой человека, который впервые за много часов услышал не просто правду, а мою привычную злость в живом виде.
— Вот это больше похоже на тебя.
Я обернулась.
— Не обольщайся. Я все еще могу передумать насчет "идти с тобой".
Он кивнул.
— Знаю.
— И все еще не простила.
— Знаю.
— И если ты еще раз попытаешься решать за меня...
— Ты воткнешь в меня нож раньше, чем я договорю.
Я очень медленно приподняла бровь.
— Начинаешь учиться.
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом, очень тихо, сказал: — Я уже учусь. Поздно. Но учусь.
И именно эта фраза ударила так, что я сразу отвернулась обратно к окну. Потому что в ней не было ничего красивого. Именно поэтому она и была опасной.
Снизу, во дворе, раздался топот. Крики. Чей-то резкий голос.
Я напряглась.
Не обычная утренняя суета. Нет.
Так бегут, когда что-то уже случилось.
Я распахнула створку.
Во двор влетел всадник на серой лошади, мокрый до нитки, с гербом северной заставы на плече. Он спрыгнул раньше, чем конюх успел подбежать, и почти бегом бросился к внутреннему крылу.
— Что там? — спросил Кайран, уже поднимаясь.
Я не ответила.
Потому что узнала этого всадника.
Тот самый мужчина в военном плаще, который вошел с Кайраном в зал слушаний утром. Северная ставка.
Плохие новости никогда не приходят такими лицами просто так.
Через минуту дверь распахнулась без стука.
Вошел капитан. Лицо напряженное.
— Милорд. Госпожа. Простите. Срочно.
— Говори, — сказал Кайран.
Капитан перевел взгляд сначала на него, потом на меня. Очень коротко. Но я уже знала: это касается нас обоих.