Таль первым нарушил молчание.
— В таком случае нам нужен день.
— Нам нужен час, — поправил Кайран. — День у них уже есть.
— Это вы про кого? — спросила я.
Он повернул голову ко мне.
— Про тех, кто поставил Эстелей впереди, а сам все еще не вышел на свет.
Я поняла сразу, о чем он. О том человеке в соборе. О тех, кто был выше Дорена и Вианоры. О тех, кто использовал их как красивую обертку.
— Ты думаешь, это все еще не конец? — спросила я.
— Я думаю, — сказал он, — что настоящие люди в таких играх никогда не ставят на одну женщину, один слух и один поддельный браслет.
Это звучало разумно. И от этого — страшно.
Таль уже собирал бумаги обратно.
— Хорошо. Тогда делаем так. Леди Эстель остается в изоляции до осмотра. Обрывок письма идет в отдельную храмовую запись. Ваше слушание, госпожа Олларт, мы официально не закрываем, а переводим в статус отложенного до объединенного допроса всех участников.
— Удобно, — сказала я. — То есть я все еще не свободна, но уже не обвинена так красиво, как вам хотелось утром.
— Именно.
— Честный у вас храм.
— Мы стараемся.
Он ушел вместе с Иарой, забрав капитана. Дверь закрылась. Комната сразу стала тише.
И мы снова остались вдвоем.
Вернее, не совсем вдвоем. Между нами лежали бумаги, кровь, развод, собор, Пепельные Клятвы, ложный ребенок и слишком поздняя правда.
Но, по крайней мере, свидетелей не осталось.
Кайран медленно надел рубаху обратно. Я смотрела, как двигаются его пальцы, и понимала, что усталость добирается до него уже не скрываясь.
— Ляг, — сказала я.
Он поднял на меня взгляд. Удивленный. Почти.
— Что?
— Я не люблю повторять.
— Нэйра...
— Я не про нежность сейчас. И не про примирение. Тебе нужен час тишины до следующего удара. Вот и ложись.
Он молчал. Потом вдруг спросил: — А ты?
Я подошла к окну. Отодвинула штору. Во дворе уже становилось шумнее. Люди. Бумаги. Чужие глаза. День начинался быстро и грязно.
— А я подумаю, как превратить их ложь в петлю у них на шее.