Капитан ушел к колодцу у заднего хода. Кайран стоял над стариком, слишком неподвижный и слишком напряженный для простого разговора.
— Где папка? — спросил он.
Старик хрипло усмехнулся. Вышло скорее похоже на кашель.
— Все еще генерал. Даже тут.
— Где папка?
— Внизу. В печной нише старого фонда. Но сперва закройте передний зал. Они могут вернуться.
Северин уже поднялся.
— Я закрою.
— Нет, — сказал Кайран. — Ты идешь вниз с ней.
Северин открыл рот, чтобы ответить. Потом передумал. И это было лучше любого согласия.
Капитан вернулся с водой. Мы помогли старику отпить. Он снова посмотрел на меня.
— Ты похожа на мать только глазами, — сказал он. — У нее они были тише.
— Мне говорили и хуже.
— Верю.
Старик показал дрожащей рукой на внутреннюю дверь за архивными ящиками.
— Там лестница в нижний фонд. Вторая ниша слева, за глиняной печью. Короб в серой коже. Только быстро.
Мы пошли втроем.
Лестница вниз была узкая, крутая и холодная, как колодец. Воздух там пах золой и старой сыростью. Нижний фонд оказался совсем другим — не рабочим, а скрытым. Каменные ниши, низкий потолок, железные лари, запечатанные ящики и тонкий слой пыли на всем, что не трогали годами.
Печная ниша нашлась быстро. Серая кожа — тоже.
Короб был узкий, перевязанный шнуром с почерневшей сургучной каплей.
На капле — знак. Не рода Варгрейм. Не храма. И не совета.
Тонкая линия огня и маленькая буква "Э".
Я нахмурилась.
— Это ее?
Северин посмотрел на печать и тихо сказал:
— Нет. Это твоя мать.
У меня перехватило дыхание.
— Ты уверен?
— Да. Я видел этот знак на одном письме много лет назад. Эльна Олларт так помечала то, что нельзя было отдавать ни храму, ни совету без нужды.
Я взяла короб в руки.