— Где она сейчас?
— В северном крыле под храмовой охраной, — ответил Таль. — И нет, генерал, вы не идете туда сейчас.
— Почему?
— Потому что если вы войдете к ней сразу после этого, она успеет превратить отказ от осмотра в испуг, а ваши слова — в давление на якобы беременную женщину.
Это было разумно. И это бесило.
Я смотрела на Кайрана и видела, как ему тяжело не сорваться с места. Как в нем поднимается простая, почти звериная ярость на саму мысль о том, что кто-то посмел навесить на него чужого ребенка ради власти.
Мне даже не пришлось подходить. Браслет отозвался сам — ровной, тяжелой волной. Он почувствовал это. Я увидела по тому, как дернулась его челюсть.
Таль, кажется, тоже заметил. Но ничего не сказал.
— Есть еще одно, — произнес он вместо этого. — Одна из служанок Эстелей пыталась уйти через южные ворота с узлом вещей. Ее задержали. Среди прочего у нее нашли обрывок письма.
— Дайте, — сказал Кайран.
Таль вынул из внутреннего кармана сложенный листок и положил на стол.
Я взяла его раньше, чем Кайран успел дотянуться.
Почерк был не Вианоры. Мужской. Уверенный. Сухой.
...если Варгрейм при людях признает Олларт, переводи разговор на ребенка. Это задержит решение совета минимум на день.
Ни подписи. Ни имени. И все же этого было достаточно.
Я очень медленно подняла голову.
— Значит, они это придумали заранее.
— Да, — сказал Таль.
— Еще до собора.
— Думаю, как запасной ход.
Я положила бумагу обратно.
Ни злости. Ни торжества. Только мерзкое, ледяное ощущение, будто мне только что показали внутренности механизма, который весь день пытался размолоть мою жизнь.
Ребенок был не тайной. Не любовью. Не будущим.
Кнопкой.
Нажать, если рухнет первая ложь.
Кайран взял лист и прочел сам. Потом сжал его так, что бумага хрустнула.
— Я ее уничтожу, — сказал он тихо.
Таль посмотрел на него без всякого страха.
— Нет. Вы этого не сделаете. Потому что мне еще нужно, чтобы она заговорила.
Это мог бы сказать кто угодно. Но сказанное именно Талем, оно прозвучало не как увещевание, а как план.