Я остановилась прямо посреди прохода.
Старший из сопровождающих тут же напрягся.
— Госпожа...
— Помолчите.
И, не отрывая взгляда от Вианоры, я пошла к ней сама.
Она, кажется, ожидала, что я сорвусь. Скажу что-то громкое. Хлестну ее по лицу. Сделаю именно то, что потом можно красиво вплести в новое обвинение.
Я подошла почти вплотную. Остановилась. Посмотрела на ее руку у живота. Потом — ей в лицо.
— Если ты лжешь, — сказала я тихо, — молись, чтобы это вскрылось не раньше, чем ты успеешь спрятаться.
Улыбка на ее губах дрогнула. На долю секунды. Очень коротко.
— А если нет? — спросила она так же тихо.
Я опустила взгляд на ее талию. На плащ. На красивую постановку тела. На нарочно усталые плечи.
Нет, я не могла знать наверняка. Но и верить ей не собиралась.
— Тогда тебе придется научиться носить правду лучше, чем эту дешевую жалость на лице, — ответила я.
Ее глаза похолодели.
Вот так. Наконец-то. Без маски.
— Ты все еще думаешь, что дело в нем, — сказала она. — А дело всегда было в месте рядом.
— У тебя не хватило ни силы, ни огня занять его честно.
— А у тебя хватило бы, если бы не война?
Я посмотрела на нее.
Хороший удар. Точный. Туда, где и без того больно.
Но поздно.
— Я хотя бы не влезала в чужой брак с поддельным браслетом, — сказала я. — Это уже делает нас разными женщинами.
Она успела побледнеть еще сильнее, когда старший стражник шагнул между нами.
— Госпожа, прошу.
Я отошла первой.
Не потому, что уступила. Потому что уже получила, что хотела: увидела ее настоящее лицо без печальной милости.
Меня отвели в комнату ожидания на втором этаже.
Узкая. Чистая. Слишком светлая. На столе — вода, перо, пустой лист и аккуратно сложенная салфетка, как будто здесь собирались не решать, можно ли оформить женщину угрозой для контура, а принимать скромную просительницу перед завтраком.
Один храмовый стражник остался у двери. Советский — чуть дальше, у окна.
Я села. Сняла перчатку. Посмотрела на браслет.