Но не захотела.
— Не дам, — сказала я. — Но и ты не дай им сделать из себя чудовище.
Что-то дрогнуло в его лице. Совсем чуть-чуть.
Потом я отвернулась и села в карету.
Дверца захлопнулась. Колеса тронулись.
И только когда пост остался позади, я поняла, что под браслетом больше не жжет. Тянет.
Тяжело. Живо. Почти больно.
Значит, он все еще стоит там. Смотрит вслед. Не срывается. Пока.
Карета шла к городу быстро.
Внутри пахло сырой кожей и старой пылью. Напротив меня сидели двое — храмовый и советский. Один делал вид, что смотрит в окно. Второй не делал вид вообще: просто следил за каждым моим движением.
— Вам удобно? — спросила я его через несколько минут.
Он явно не ожидал вопроса.
— Что?
— Следить. Я просто уточняю, не сводит ли шею.
Он поджал губы. Храмовый, кажется, едва не усмехнулся.
Хорошо. Пусть нервничают. Я больше не собиралась облегчать им работу своей тишиной.
Город просыпался медленно. Через занавески я видела первые лавки, редких людей, телеги у мостовой, серое утро над крышами.
И еще кое-что.
Слух уже пошел. Я поняла это по лицам.
На одном углу две женщины у водяной колонки обернулись на карету слишком резко. На следующем — мальчишка-посыльный буквально вытянул шею, пытаясь заглянуть внутрь. У часовщиков старик в дверях лавки перекрестился древним знаком огня, когда увидел храмовый плащ на задке экипажа.
Значит, ночь уже живет без нас. Переваривает. Переписывает. И к моменту, когда меня привезут, половина города будет уверена, что знает правду.
Ненавижу город за это.
Карета остановилась у северного крыла дворцового суда.
Я раньше не бывала здесь. И с удовольствием не бывала бы дальше.
Низкое каменное здание, соединенное крытым переходом с внутренним двором совета. Ни красоты, ни величия. Только холод, порядок и те самые двери, за которыми людей сначала оформляют в слова, а потом уже решают, что с ними делать.
Меня вывели без грубости.
Опять же — умно. После собора синяки на мне выглядели бы слишком плохо в бумагах.
На ступенях я остановилась на секунду, втянула воздух и подняла голову.
И увидела ее.
Вианора стояла под аркой внутреннего двора в светлом плаще, будто ночь с кровью, ложным браслетом и сорванным ритуалом вообще не коснулась ее одежды. Лицо бледное. Глаза усталые. И одна рука — у живота.