Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В тылу становится все тяжелее. Люди умирают от голода. Борьба за существование принимает часто омерзительные формы. Доходят отрывочные сведения о блокаде немцами Ленинграда и о гибели миллионов. Такое прозябание и ожидание конца в тылу — невыносимо. Мои попытки вырваться на фронт не удаются. Одержана Сталинградская победа. Госпитали забиты ранеными. Начинает поступать спасительная американская продовольственная помощь — ленд-лиз.

Военкомат командирует меня на курсы переподготовки офицерского состава Среднеазиатского Военного Округа (в г. Намангане Узбекской ССР). После окончания курсов я получаю специальное назначение и выезжаю на работу в Иран.

Итак, почти через полтора десятка лет судьба дала мне возможность перед выездом из Советского Союза еще раз повидать город, в котором я начал свою служебную карьеру.

Средняя Азия 1943 года поражала убожеством не только по сравнению с годами НЭПа, но даже по сравнению с началом 1930-х годов.

Ташкент и Наманган забиты беженцами из Центральной России. В одной комнате зачастую жило по две семьи — одна местная и одна беженская. Больше одной комнаты на семью вообще не имел никто в городе, кроме высшего начальства. В магазинах можно было видеть только пустые полки. Продовольственный паек ограничивался фунтом хлеба на человека. Люди голодали и умирали от голода. Старый знакомый врач рассказывал, что медицинский персонал буквально валится с ног от переутомления, так много в больницах умирающих от голода. Гибли, главным образом, беженцы, прибывающие «неорганизованно», т. е. те, которые приехали сами, а не эвакуированы с учреждениями или заводами. При приближении немцев, во многих районах, специальные отряды НКВД успевали эвакуировать население и сжечь деревни. В этих случаях эвакуированные, не находя нигде помощи и поддержки, пробирались на свой страх и риск далее в тыл. Естественно, что они стремятся на юг, где сама природа спасала их хотя бы от морозов, да и места эти были относительно сытые. На среднем Урале почти не было таких беженцев, Узбекистан же привлекал их обилием фруктов и климатом.

Но прибыв на место, эти несчастные не получали ни работы, ни продовольственных карточек, ни крова. Они вповалку спали на площадях и в парках, грязные, обовшивевшие, голодные. Тех, кто уже не мог встать на ноги, забирали и отправляли в больницы.

Я попросил своего знакомого врача свести меня в больницу, в которой он работал. Впечатление было ужасное: все палаты и коридоры заставлены койками, носилками или просто устланы соломенными тюфяками, смрадный тяжелый воздух от гниющих тел, опухшие лица, тонкие синеватые ручки детей и глаза, загнанных жизнью, обреченных людей. В них не было ни возмущения, ни даже горя, только щемящая безнадежная тоска и апатия. Меня поразило, что взрослые почти все отечные, опухшие, в то время как дети казались худыми, как скелеты.

— Удастся ли спасти кого-нибудь из этих несчастных? — спросил я доктора, когда мы вошли в его кабинет. В ответ он только пожал плечами.

Если бы мы могли их кормить крепким бульоном! Таких ведь в СССР теперь миллионы!

— А раненых в Ташкенте много? — спросил я доктора.

— Все городские школы заняты под госпитали, их и строили с таким расчетом, чтобы можно было сразу приспособить для нужд лазаретов.

Я вспомнил, как в 1939 году на Дальнем Востоке сам строил такие школы. Действительно, кухни, вся сантехника и планировка зданий и рассчитаны таким образом, что надо было только вынести парты, внести койки и госпиталь — готов, но сколько же раненых, если и это гигантское количество помещений переполнено. Ведь во время войны (1914–1917 гг.), за 2,5 года потери России ранеными составили 600–700 тыс. человек, сейчас эта цифра превышена, по крайней мере, в десять раз! Продовольственные затруднения в Первую мировую войну стали чувствоваться только в 1917 году, и они показались бы смешными современным гражданам Советского Союза, а ведь тогда техническое превосходство центральных держав над Россией было неизмеримо значительней, чем теперь.

Планово эвакуированные находились в привилегированном положении по сравнению с просто беженцами, но, в свою очередь, жили много хуже местных жителей, которые были связаны с деревней и могли покупать кое-что помимо рынка, используя старые знакомства.

Приезжие шли на рынок, цены же на рынке баснословно высоки: лепешка весом в 150 г стоила 15 рублей, курица — 300 рублей, в то время как заработная плата оставалась на прежнем уровне, и средний служащий получал в месяц 450–500 рублей.

Одна моя старая знакомая по Ташкенту, получавшая 450 рублей в месяц, попросила меня сходить с ней на рынок, чтобы купить резиновые ботики. Вернулись мы с ней ни с чем — у знакомой было отложено 300 рублей, а хорошие ботики стоили 2500 рублей. В то же время я видел своими глазами, как некоторые хорошо одетые дамы покупали на базаре сразу по 4–5 кур, платя за них 1200–1500 рублей. Невольно возникал вопрос — откуда у людей могут быть такие деньги?

В Ташкенте на вокзале я видел характерную сцену. Хорошо одетый человек вышел из вагона с четырьмя чемоданами и остановился, поджидая носильщика, к нему подошел человек в форме НКВД и попросил открыть чемоданы. Человек запротестовал и я слышал, как он, показывая документы, уверял, что он директор какого-то Бессарабского банка. На НКВДиста это не произвело должного впечатления, и чемоданы были открыты. Толпа, собравшаяся вокруг спорящих, увидела, что два из четырех чемоданов полны деньгами.

Поднялся ропот и НКВДист, быстро захлопнув чемоданы, велел собравшимся разойтись, вызвал милиционера и увел куда-то злополучного директора.

Было это в 1943 году, сколько времени уже ездил директор по СССР и сколько денег успел потратить?

Я слышал от местных жителей, что он не единственный «директор», привозивший с собой деньги в чемоданах. При быстрой эвакуации ответственные работники успевали-таки кое-чем запастись за счет советских рабочих и служащих. Покупка кур на базаре с уплатой по несколько тысяч рублей свидетельствовала о том, что не у всех бывших директоров банков деньги были отобраны на вокзале.

В 1943 году на улицах городов встречалось много вышедших из госпиталей инвалидов войны, пенсия в 150 рублей не могла их обеспечить и они занимались торговлей на рынке и нищенствовали.

Власть относилась к ним, по советским понятиям, очень либерально и во время войны боялась трогать военных.

Один красочный эпизод, виденный мною в кабинете председателя Городского совета города Намангана, хорошо характеризует взаимоотношения власти и инвалидов.

Председателя Городского совета узбека с русской фамилией — Назарова — я знал еще по прежней работе. Зашел я проститься с ним перед отъездом. Не успели мы закурить и начать разговаривать, как в соседней комнате поднялся какой-то шум, затем дверь кабинета широко растворилась, и на пороге появился слепой в военной форме без знаков различия. Слепой, опираясь на палку и ощупывая стену свободной рукой, решительно устремился вперед. Секретарша, худенькая, слабая женщина напрасно тянула его сзади за шинель, — стуча палкой слепой подошел к столу.

— Что вам угодно? — спросил председатель.

— От голода умираю! — истошным голосом заорал слепой. — Вы что думаете, можно прожить на ваши 150 рублей?

— У меня нет никаких фондов для помощи инвалидам, — сказал Назаров, я могу только проверить аккуратность выплаты вам пенсии.

— Фондов нет, а умирать за вас мерзавцев на фронте есть фонды… крысы тыловые! — Слепой ощупью схватил чернильницу и пустил ее в направлении Назарова. Председатель Горсовета вскочил и, боясь выдать себя каким-нибудь звуком, молча прижался к стене.

Два милиционера, вызванные секретаршей, увели слепца только после того, как он успел снести палкой с письменного стола все лежавшие на нем бумаги и предметы.

Немудрено, что население, видя подобные сцены, старалось всеми силами уклониться от мобилизации и избежать отправки на фронт. По кишлакам скрывались дезертиры, а на вокзалах разыгрывались трагические сцены.

Уезжая из Ташкента, я стал свидетелем такой картины: к вокзалу подошла толпа мобилизованных, все были навьючены громадными узлами с ватными одеялами и одеждой. Тоже, по-своему, характерная подробность. Узбеки знали, что в центральной России холодно и не верили в то, что власти выдадут им хорошее обмундирование. За мобилизованными шла большая толпа женщин. Они плакали и гортанно кричали. Вся эта масса людей затопила вокзал и двинулась на перрон, где уже стоял готовый эшелон. Во время погрузки милиция и солдаты войск НКВД с трудом отрывали мужчин от провожающих и вталкивали их в вагоны. Когда погрузка кончилась, женщины легли на рельсы, чтобы задержать поезд. С ругательствами, при помощи штыков и прикладов, их удалили и выгнали с вокзала. Только после этого эшелон смог двинуться.