Пути советского империализма. Советская экономическая система и основа внешней политики СССР: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Колхозы были поставлены в исключительно тяжелые условия работы. Местные районные органы — Городской совет, Районный совет, Сельский совет, Комитет партии, земельный отдел, финансовый отдел, местная печать, — не давали ни председателям колхозов, ни колхозникам «ни отдыха, ни срока». Директивы, распоряжения и указания о немедленном исполнении тех или иных заданий; требования о представлении различных сведений — о выполнении плана сдачи продукции, о подготовке к уборочной, об использовании машин и тягловой силы, о засыпке семенного фонда, о подготовке к севу озимых и т. п., — буквально наводняли канцелярию колхоза потоком бумажек, а формы бланков, которые требовали различные органы, достигали метровых размеров.

Какие только показатели не были включены в эти формы! Количество бригад, количество выходов в поле, количество отработанных трудодней, производительность труда, выполнение плана по сдаче государству продукции и пр.

Бесчисленные контролеры приезжали, требовали, грозили, стучали по столу, а администрация, учетчики, плановики, бригадиры сбивались с ног, чтобы успеть «ответить» и «обеспечить». Администрация колхозов не успевала отвечать на запросы и на телефонные звонки районных органов. Председатели колхозов не успевали выехать в поле и наладить организацию труда, и как испуганные овцы метались в поисках выхода. За несвоевременный вывоз и сдачу зерна государству руководители колхозов отвечали в уголовном порядке, и «дамоклов меч» постоянно висел над их головой. Колхозники привыкли только к требованиям, поэтому реальная помощь со стороны завода грузовым транспортом показалась им какой-то неслыханной удачей.

Только здесь, в колхозах, я понял смысл выражения крестьян — «работать от зари до зари». Люди работали круглыми сутками, подгоняемые кнутом партийных и других организаций района. Ночами, при свете костров и фонарей, молотили, ссыпали и грузили хлеб.

— Скорее сдать государству, скорее выполнить план госпоставок, — висел в воздухе грозный окрик.

Люди надрывались и сдавали хлеб, масло, песок, кожи, шерсть. Ничего для себя — все для государства.

А государство, как ненасытный Молох, поглощало все и требовало все новых и новых усилий, увеличивало план госпоставок.

Административно-управленческий аппарат каждого колхоза, с которым мне пришлось сталкиваться, состоял из 30–35 человек. Главная администрация — председатель колхоза, парторг и бухгалтер, получающие в порядке начислений по 90 трудодней в месяц, затем — плановики, счетоводы, массовик, сторожа, кучера личных выездов председателя колхоза и парторга и т. д., которым начислялось в среднем по 30 трудодней в месяц. Помимо этого, административные функции в значительной мере ложились на бригадиров звеньев, обязанных учитывать выход на работу, выработку и т. п.

В общей сложности административная работа отвлекала не менее 20–25 % всего трудоспособного населения колхозов. Если учесть, что общее количество колхозов в этот период достигало примерно 250 000, административно-хозяйственный аппарат колхозов СССР составлял внушительную цифру в несколько миллионов человек, занятых непроизводительным трудом.

О расчетах с государством, о выгодности или невыгодности реализации продукции колхозов никто не имел права размышлять. Расчеты — централизованны, и колхозники не ощущали реального поступления средств, перераспределяемых с текущих счетов колхоза на различные целевые мероприятия. Выполнить норму, выполнить план — это висело и давило угрозой репрессий «за саботаж», за вредительство, за лодырничество.

Цифры бюджета и доходов государства по налогу с оборота еще никогда раньше не были для меня столь красноречивыми, как здесь, на месте, в колхозе. Продукция сдавалась государству по ценам, в среднем не превышающим 5 % рыночных. Фактически это были не государственные заготовки по плановым ценам, а форма своеобразной ренты за право крестьянства пользоваться землей, приусадебным участком и государственным инвентарем.

Обобществление скота на колхозных фермах и сосредоточение всего производственного инвентаря в руках машинно-тракторных станций, создали полную материальную зависимость крестьянства от государства. Принудительные поставки зерна, мяса, молока, яиц и других сельскохозяйственных продуктов, отправка молодежи на заводы, принудительная отработка натурповинностей транспортом и живой рабочей силой на дорожном строительстве, на лесозаготовках и т. д. — дополняли тяжкие условия беспросветной государственной барщины колхозного крестьянства.

В подавляющей массе колхозники представляли собой довольно плачевное зрелище: измученные, подавленные, нищенски одетые люди. И это на Украине в богатейшем хлебородном крае, а каково же положение крестьянства средней полосы Европейской России и Сибири, поставленное в еще более тяжелые условия?

Я смотрел на них и передо мной вставали известные мне по Наркомфину и Госплану цифры производства сотен тысяч орудий, десятков тысяч самолетов и танков, сотен миллионов снарядов. Цифры стоимости содержания миллионной полиции, многомиллионной армии чиновников и войск «счастливого коммунистического отечества».

Иногда, в воскресные дни, я ездил в колхоз порыбачить со знакомым 75-летним дедом, которого мне рекомендовал председатель колхоза, как опытного специалиста этого не затейливого, но требующего сноровки, дела. Петро, — так звали деда, был на редкость симпатичным стариком, не утратившим еще чувства юмора. Слушая его занятные рассказы из колхозной жизни, можно просидеть с удочкой на берегу реки, не скучая целые сутки. Дед неплохо знал русский язык, но пересыпал свою речь иной раз такими диковинными смачными украинскими словами, что трудно было удержаться от смеха. Особенно любит он критиковать «хозяев» машинно-тракторной станции и председателя колхоза — самонадеянного и резкого Бондаренко. Когда дед начинал ругать этих «хозяев», его витиеватые выражения лились плавно и складывались в своеобразный русско-украинский фольклор. Навести его на интересный разговор было нетрудно, и мне быстро удавалось настроить деда на нужный тон.

— Ну, дед, расскажи мне, что ваша станция «пробила» за эту неделю?

Обычно дед крякал, сплевывал на сторону коричневую от махорки слюну и, дымя люлькой, начинал.

Я удивлялся его необычайной наблюдательности, богатому запасу эпитетов, образности его сравнений. Казалось, что он вытряхивает какой-то большой мешок, из которого сыпятся меткие, точные определения, которыми старик награждал и отдельных работников станции и их работу.

Мало хорошего видел дед в работе этого «железного помещика», как он называл станцию. И это неудивительно. Постоянная нехватка тракторных запасных частей и горючего выводили из строя машины в самый критический момент пахоты или уборки. Тогда руководство колхоза и района начинало мобилизовывать «внутренние ресурсы», то есть заставляло крестьян выполнять ряд работ вручную. В этих случаях мобилизовывались все, кто в состоянии был двигаться. Это нарушало весь деловой распорядок хозяйства, раздражало и злило крестьян.

Дед Петро, рассказывая о неполадках, корил «хозяев» станции за высокие сборы, называя их «дармоедами», отнимающими треть урожая в уплату за работы по пахоте и уборке, а председателя колхоза «рвачом», получающим девяносто трудодней за «трепотню», тогда как колхознику за работу в поле начисляют только один трудодень за день работы.

Уплата натурой машинно-тракторной станции и принудительные государственные заготовки по бросовым ценам отнимали у крестьянства львиную долю продукции, что не могло не вызывать молчаливого недовольства и нападок на конкретных носителей этого дела — администрацию станции и председателя колхоза, хотя они и были только маленькими исполнителями приказов свыше.

За этими разговорами и ловлей окуней и плотвы не заметно подходил вечер. Дед разводил костер, пек в золе картошку и варил в чугунном котелке душистую уху. Краюха хлеба, уха и картошка составляли меню нашего, казавшегося необычайно вкусным, ужина.

Поздно вечером за мной заезжала машина, я прощался с дедом, одаривая его хорошим табачком, и возвращался к себе в Павлоград.

Лихорадочные мероприятия по усилению финансирования военных объектов с полной очевидностью говорили о неизбежно надвигающейся войне. Для меня это было очевидно уже в Наркомфине и, собственно, такое мнение разделялось и не скрывалось руководящим составом. В Наркомате боеприпасов «движение» государства к войне стало еще более ясным и определенным. Все же в широких кругах поддерживалась надежда, что воину удастся избежать.

В начале 1941 года, будучи в Москве по делу, я присутствовал на общем собрании сотрудников Наркомата боеприпасов. Собрание было посвящено докладу на тему о международном положении. Докладчик из ЦК партии обрисовал в общих чертах военную международную ситуацию. После окончания доклада один из сотрудников задал, очевидно, умышленно, наивный вопрос:

— Что выгоднее для СССР, чтобы была разбита Германия или Англия?

Докладчик улыбнулся и, не задумываясь, ответил:

— Для нас выгоднее, чтобы из Германии и Англии летело побольше пуха.

Собственно, все расчеты верховных стратегов партии сводились в этот момент к выигрышу времени для подготовки нанесения сокрушительного удара, когда созреют для этого условия.

По предложению Наркомата, на заводе ввели ежедневные донесения о выполнении плана. Строились дополнительные погреба для хранения взрывчатки. Администрации начислялись премиальные за перевыполнение плана. Всюду чувствовалось нервное напряжение и ожидание каких-то грозных событий, но о возможности нападения Германии на СССР никто не помышлял, убаюканные заверениями вождей партии, что «дружба с фашистской Германией рассчитана на долгий срок и основывается на общности государственных и политических интересов».