Для того чтобы понять, что намерение ликвидировать муфтият было крайней мерой для руководства Духовного управления, достаточно посмотреть на те усилия по объединению мусульманских общин (в том числе никогда прежде не относившихся к юрисдикции ЦДУМ), которые предпринимал в 1920‐е гг. Фахретдин. Впервые с 1788 г. сам муфтий поставил вопрос об упразднении муфтията.
С точки зрения теории экономики религии эту ситуацию можно описать следующим образом. Намеренные действия регулятора религиозного рынка (государства) фактически привели к параличу деятельности фирмы-монополиста (муфтията)[439]. Топ-менеджеры, практически утратив возможность управлять деятельностью фирмы, приняли решение о ее ликвидации и запустили процедуру банкротства. Однако регулятор воспротивился этому и добился назначения на пост генерального директора лояльного менеджера (Расулева).
Руководство страны поддержало кандидатуру Расулева. Но события внезапно вышли из-под контроля. В апреле 1936 г. исполнявший обязанности председателя ЦДУМ Тарджеманов провозгласил себя муфтием и попытался заручиться поддержкой большей части служителей исламского культа[440]. В Москву от Расулева и его сторонников стали поступать телеграммы с протестами против «незаконных действий» Тарджеманова и требованиями созвать съезд духовенства[441]. Формально они были правы: муфтий, согласно уставу, избирался съездом. Но в тех условиях применение установленной процедуры позволило бы властям полностью взять инициативу в свои руки и продавить нужное им решение. Неоднократные попытки, предпринятые ранее, еще при жизни Фахретдина, созвать съезд успехом не увенчались. Политической полиции через агентов и осведомителей были хорошо известны настроения в руководстве ЦДУМ (в том числе намерение ликвидировать муфтият).
Расулеву удалось привлечь на свою сторону большинство имамов. В Москве тем временем уже собирали материалы для уголовного дела против Тарджеманова. В мае 1936 г., когда тот прибыл в столицу, чтобы заручиться поддержкой чиновников, и прежде всего председателя Постоянной центральной комиссии по вопросам культов при ВЦИК П. А. Красикова, его арестовали. Вопрос о выборе муфтия был вопросом политическим и мог быть решен только партийным руководством страны.
В 1937 г. было сфабриковано дело о «заговоре руководителей ЦДУМ» и около тридцати человек подверглись аресту. Тарджеманова и других мусульманских религиозных деятелей обвинили в намерении закрыть ЦДУМ, чтобы спровоцировать недовольство советской властью среди верующих[442]. Иными словами, мусульманскому духовенству в светском (в рассматриваемый период – атеистическом) государстве инкриминировалась даже не попытка, а лишь постановка вопроса о прекращении деятельности религиозного объединения! Того самого ЦДУМ, ликвидировать и расколоть которое советские и партийные органы власти с помощью политической полиции пытались все 1920‐е гг. При этом особый цинизм обвинения состоял в том, что стремление руководства ЦДУМ объединить под своей юрисдикцией общины в Казахстане и других регионах рассматривалось как доказательство панисламистской деятельности мусульманского духовенства[443]. Москва таким образом посылала мусульманам сигнал, что заинтересована в существовании муфтията, но не активного, а в виде «спящей фирмы»[444]. Поэтому Расулев, который готов был сохранить ЦДУМ как декоративное учреждение под контролем властей, был практически идеальным кандидатом на должность муфтия[445].
В истории русского православия термин «сергианство» означает «готовность к неограниченным компромиссам с безбожной властью ради сохранения церковных структур»[446]. Идея сохранения церкви служила для митрополита Сергия и его сторонников оправданием компромисса с политическим режимом в стране. Те, кто не принимал декларацию 1927 г., главным тезисом которой была верность советской власти, немедленно подверглись репрессиям. Расулев не делал никаких прямолинейных заявлений, но его желание сохранить муфтият, пусть и как ширму, вполне отвечало интересам партийного руководства страны в середине 1930‐х гг.
Те, кто не принимал союза церкви с атеистическим государством, ушли в так называемую катакомбную церковь. Те, кто не разделял точку зрения Расулева, пополнили ряды неофициальных («бродячих»[447]) мулл или полностью прекратили религиозную деятельность. В годы Большого террора (1937–1938) репрессиям подверглись в том числе и лояльные советской власти служители культа[448]. Кульминационным в отношении мусульманских религиозных деятелей стало дело «Цепь Корана» (1940). Фигурантами по нему проходили служители культа и верующие из Казахстана, Средней Азии и РСФСР (всего 237 человек)[449]. Итогом этого дела стало то, что была репрессирована значительная часть мусульманских религиозных деятелей, уцелевших в годы Большого террора.
«Расулианство» же стало кредо ЦДУМ и других советских муфтиятов, учрежденных в середине 1940‐х гг.[450]
Религиозная «оттепель» середины 1940‐х гг
В 1943 г. в вероисповедной политике руководства Советского Союза произошли заметные изменения. Они проявились, в частности, в ослаблении репрессий против служителей культа и верующих[451], открытии церквей и молитвенных зданий признанных государством религиозных объединений[452]. Среди причин, повлиявших на изменение отношения партийных вождей, и прежде всего И. В. Сталина, к религиозной сфере, исследователи в первую очередь называют следующие: намерение продемонстрировать союзникам по антигитлеровской коалиции наличие свободы совести в СССР[453]; стремление создать в Москве Вселенский центр православия («Московский Ватикан»)[454]; патриотическую позицию, занятую служителями культа и верующими в годы Великой Отечественной войны[455], и т. д.
8 сентября 1943 г. в Москве начал работу Архиерейский собор Русской православной церкви, на котором патриархом Московским и всея Руси был избран митрополит Сергий (Страгородский). Для «осуществления связи между Правительством СССР и патриархом Московским и всея Руси по вопросам Русской православной церкви, требующим рассмотрения Правительства СССР» был учрежден специальный орган при Совете народных комиссаров СССР – Совет по делам Русской православной церкви (СДРПЦ)[456].
28 ноября 1943 г. вышло постановление СНК СССР «О порядке открытия церквей» с грифом «Не для печати», которое вносило некоторые изменения в процедуру открытия культовых зданий. Районные и городские Советы депутатов трудящихся должны были направлять заявления верующих об открытии церкви или молельни уполномоченному СДРПЦ в соответствующем регионе. При рассмотрении заявления принималось во внимание мнение религиозного центра (в случае с мусульманскими общинами – ЦДУМ и других появившихся в 1943–1944 гг. муфтиятов). Затем от уполномоченного заявление поступало в СНК областей, краев, союзных и автономных республик. В случае позитивного решения соответствующий документ отправлялся в Москву – в СДРПЦ или Совет по делам религиозных культов (СДРК), созданный в 1944 г.
В августе 1945 г. и январе 1946 г. Совет Народных Комиссаров СССР принял положения о «церковных организациях», в которых они наделялись некоторыми правами юридических лиц: им, в частности, разрешалось приобретать транспортные средства и недвижимость (кроме молитвенных зданий), открывать текущий счет в отделениях Госбанка и сберегательных кассах и др.[457]
Изменения в государственной вероисповедной политике затронули не только православных христиан, признававших Декларацию митрополита Сергия 1927 г., но и другие группы верующих в СССР, в частности мусульман. Летом 1943 г. группа религиозных деятелей из Узбекистана, среди которых был Эшон Бабахан (Бабаханов) (1858–1957), обсуждала с руководством республики инициативу об объединении мусульманских общин Средней Азии и Казахстана под эгидой единого духовного управления мусульман[458]. Кто был инициатором этой идеи, сказать сложно, но едва ли она была предложена без предварительного одобрения со стороны высших партийных чиновников Узбекистана.
В. А. Ахмадуллин выделяет следующие факторы, повлиявшие на изменение политики советского государства по отношению к мусульманам: 1) поддержка, оказанная последователями ислама правительству на начальном этапе войны (молебны за победу Красной Армии, сбор пожертвований, обращения мулл к верующим и др.)[459]; 2) необходимость считаться с требованиями союзников СССР по антигитлеровской коалиции по обеспечению свободы совести в стране; в) «политическая воля И. В. Сталина, сумевшего увидеть мощный положительный потенциал ислама и желавшего спасти страну»; г) «политика оккупантов, направленная на использование ислама против СССР»[460].
Не вступая в дискуссию с автором по поводу каждой из указанных позиций, можно согласиться с тем, что совокупность факторов, имевших как внутриполитический, так и внешнеполитический характер, повлияла на решение советского руководства институционализировать мусульманскую религию после жестоких гонений конца 1930‐х – начала 1940‐х гг.[461] Однако тема ислама все же продолжала оставаться периферийной в вероисповедной политике руководства страны во главе со Сталиным в середине 1940‐х гг. Основным игроком оставался Московский патриархат, которому отводилась важнейшая политическая задача – стать главной православной церковью в мире. Исламский фактор в международных отношениях пока не имел такого значения, какое он приобрел позднее, в 1950–1960‐е гг.
В результате смены вектора вероисповедной политики в СССР в 1943–1944 гг. ислам был институализирован подобно тому, как это произошло в 1788 г. В Советском Союзе был реанимирован фактически перешедший в «спящий» режим муфтият – ЦДУМ. Были учреждены три новых духовных управления мусульман, в юрисдикцию которых вошли общины на Северном Кавказе, в Средней Азии, Казахстане и Закавказье[462].
В мае 1944 г. был создан Совет по делам религиозных культов (СДРК) при Совнаркоме СССР. В его задачи входила координация работы неправославных и нехристианских религиозных объединений, укрепление их авторитета среди верующих[463].
Остается дискуссионным вопрос о том, насколько государство в середине 1940‐х гг. придерживалось принципа равенства в отношениях с различными религиозными объединениями. Ряд исследователей, в частности В. А. Ахмадуллин, отмечают, что руководство Советского Союза отдавало приоритет РПЦ[464].
О существовании разных подходов у органов государственной власти в их отношениях с религиозными объединениями в стране свидетельствует письмо председателя СДРК И. В. Полянского к председателю Совета министров СССР[465] В. М. Молотову от 10 июня 1947 г. Так, в частности, о мусульманских общинах он писал следующее:
Более благоприятное отношение в документе прослеживается по отношению к армяно-григорианской церкви: «Принимая во внимание происходящую репатриацию армян, продолжать линию на благоприятствование открытию новых церквей и поддержать ходатайство Католикоса (главы церкви) о проведении мироварения, как мероприятия, направленного к повышению его престижа»[467].
В то же время отмечалось, что количество существовавших культовых зданий и общин римо-католиков, евангельских христиан-баптистов, адвентистов седьмого дня «является предельным»[468].
Далее Полянский приводит сведения об открытых и действовавших без регистрации религиозных общинах в СССР (кроме Русской православной церкви) по состоянию на 1 июня 1947 г.
Источник: Сведения об открытых и фактически действующих (без регистрации) религиозных общинах в СССР (кроме Русской православной церкви) по состоянию на 1 июня 1947 г.[469]
Имеющиеся в распоряжении исследователей данные говорят о том, что число открываемых мечетей было существенно ниже количества передаваемых верующим православных церквей, в том числе в регионах с преобладающим мусульманским населением – в Средней Азии[470]. Однако при сопоставлении данных об открывавшихся культовых зданиях на территории СССР необходимо учитывать и то обстоятельство, что подавляющее число обращений православных верующих также оставались без последствий. По данным, приводимым российским религиоведом М. В. Шкаровским, в 1944–1947 гг. в Совет по делам РПЦ и его уполномоченным на местах поступило 20 689 коллективных заявлений об открытии 5998 церквей. Но открыто было только 1270. Таким образом, было удовлетворено менее 25 % ходатайств[471].
В вопросе регистрации религиозных объединений могли возникнуть противоречия между уполномоченными СДРПЦ или СДРК, с одной стороны, и местными партийными органами, с другой. Оба Совета стремились к тому, чтобы наиболее эффективно контролировать деятельность религиозных объединений. Для этого их было проще зарегистрировать и взять на учет. Для партийных же органов увеличение количества зарегистрированных общин верующих (даже вполне лояльных к существующему строю) являлось маркером роста религиозности среди населения[472]. Разногласия по вопросам государственной вероисповедной политики проявлялись и на самом высоком уровне – между профильными отделами Центрального комитета Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) и обоими Советами (СДРПЦ и СДРК)[473].
Говоря о деятельности незарегистрированных служителей культа, следует иметь в виду, что далеко не все из них стремились легализовать свою деятельность. Это было связано не только с нежеланием попадать в поле зрения политической полиции, но и со стремлением избежать налогообложения. Однако это не всегда им удавалось. «Бродячие» муллы зачастую вынуждены были платить подоходный налог, вопреки указанию министерства финансов СССР от 13 декабря 1946 г., согласно которому доходы служителей культа, не имевших прихода и постоянного дохода, не подлежали налогообложению[474]. Основываясь на том, что с них взимались все положенные налоги, некоторые незарегистрированные религиозные общества считали себя на этом основании признанными государством[475]. Что касается ЦДУМ – ДУМЕС, то муфтии могли выдавать «бродячим» муллам свидетельство, позволявшее им проводить обряды[476]. Это не наделяло таких служителей культа официальным статусом в глазах государства, так как они не были поставлены на учет уполномоченным СДРК, но придавало им легитимность в среде верующих и укрепляло авторитет самого духовного управления. Кроме того, лояльность незарегистрированных общин муфтияту означала поступление денежных средств в кассу духовного управления.
Картина политики советской власти по отношению к последователям ислама в рассматриваемый период будет неполной, если не упомянуть, что одновременно с созданием новых муфтиятов (1943–1944) была осуществлена насильственная депортация некоторых мусульманских народов (балкарцев, чеченцев, крымских татар, ингушей и др.). Большинство депортированных было отправлено в Среднюю Азию и Казахстан. В изгнании они обращались к неофициальным служителям культа из числа своих соотечественников. Значительно возросла роль этих людей как хранителей веры в изгнании. Таким образом, ко второй половине 1940‐х гг. Центральная Азия представляла собой калейдоскоп различных религиозных традиций и практик, известных на территории Советского Союза[477].
Одновременно с созданием новых муфтиятов обсуждались вопросы об учреждении единого мусульманского центра в Советском Союзе. Этот вопрос исследовали Д. Ю. Арапов и В. А. Ахмадуллин. Согласно некоторым официальным документам, инициатива создания единого муфтията исходила от мусульманских общин Средней Азии и Кавказа. Опираясь на другие документы, Арапов показывает, что проект общесоюзного духовного управления мусульман зародился внутри СДРК спонтанно, но совпал с пожеланиями местных ‘улама’[478].
[439] К 1936 г. ЦДУМ фактически осталось единственным муфтиятом в СССР.
[440] Гусева Ю. Н. Государственно-исламские отношения в 30‐е годы XX века… С. 427.
[441] Телеграммы в поддержку обоих кандидатов на должность муфтия (Тарджеманов или Расулев), отправленные от имени различных мусульманских общин Советского Союза в ЦДУМ, хранятся в Государственном архиве Российской Федерации: ГАРФ. Ф. Р-5263. Оп. 1. Д. 42.
[442] Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман России… С. 252. Среди вещей, конфискованных во время обыска у Тарджеманова, были обнаружены копия его докладной записки на имя муфтия о закрытии ЦДУМ (от 22 августа 1935 г.) и цитировавшаяся мною выше докладная записка самого Фахретдина (от 17 декабря 1935 г.), адресованная кадиям и членам Совета улемов, с предложением закрыть Духовное управление в Уфе.
[443] Гусева Ю. Н. Мрачное эхо «Дела ЦДУМ»: «Цепь Корана» и репрессии против мусульманской элиты в СССР (1940 год) // Новый исторический вестник. 2017. № 2 (52). С. 93.
[444] Как справедливо полагал Тарджеманов, муфтият нужен властям в качестве ширмы, необходимой для создания у зарубежных мусульман ложного представления о положении ислама в СССР (Юнусова А. Б. Ислам в Башкортостане… С. 175–176).
[445] Беккин Р. И. Мусульмане России: между «расулианами» и «обновленцами» // Реальное время. 2017. 29 декабря [https://realnoevremya.ru/articles/85357-musulmanerossii-mezhdu-rasulianami-i-obnovlencami].
[446] Десницкий А. Сергианство как комплекс и как вызов // Гефтер. 2016. 3 июня [http://gefter.ru/archive/18820].
[447] В ряде регионов использовался термин «санитарные муллы». Его происхождение связано с тем, что такие неофициальные служители культа в основном совершали похоронный обряд. Одной из форм самоорганизации «бродячих» мулл были так называемые пятерки, состоявшие из пяти бедных крестьян. Из них выбирался человек, выполнявший функции имама. В случае ареста одного из участников этой группы другой участник заменял его.
[448] Точное количество жертв неизвестно. По приблизительным оценкам, обнародованным муфтием Равилем Гайнутдином, во время репрессий 1920–1930‐х гг. было казнено около 30 000 служителей исламского культа (Малашенко А. В. Исламское возрождение в современной России. М.: Моск. центр Карнеги, 1998. С. 52–53). Возможно, в это число следует включить «бродячих» мулл, а также членов «двадцаток», которые не относились к категории служителей исламского культа.
[449] Гусева Ю. Н., Бегасилова Ж. А. Дело о «панисламистской повстанческой организации» в Средней Азии 1940 г. // Российская история. 2018. № 2. С. 105.
[450] Беккин Р. И. Мусульмане России: между «расулианами» и «обновленцами»…
[451] Речь шла о сокращении масштабов репрессий, но не о прекращении репрессий как таковых. Так, например, по официальным данным, приводимым на сайте ФСБ России, среди арестованных в 1945 г. как панисламисты проходили 3202 чел., по категории «мусульманское духовенство и муссекты» подверглись аресту 74 человека. Кроме того, в качестве служителей культа был арестован 921 человек. Мусульмане (в том числе религиозные деятели) встречаются и в других категориях арестованных (Мозохин О. Б. Статистика репрессивной деятельности органов безопасности СССР с 1944 по 1946 г. // Федеральная служба безопасности Российской Федерации: официальный сайт. [http://www.fsb.ru/fsb/history/author/single.htm!id=10318101@fsbPublication.html]). Следует оговориться, что немало людей из этого перечня находились на освобожденных территориях.
[452] Подробнее об этом см.: Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве (Государственно-церковные отношения в СССР в 1939–1964 годах). М.: Крутицкое Патриаршее Подворье, Об-во любителей церковной истории, 1999. С. 195–216; Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие. 1941–1961 гг. М.: Аиро XX, 1999. С. 46–107; Ибрагимов Р. Р. Власть и религия в Татарстане в 1940–1980‐е гг. Казань: Казан. гос. ун-т, 2005. С. 66–84; и др.
[453] Tasar E. Soviet and Muslim: The Institutionalization of Islam in Central Asia. New York, 2017. P. 46; Ахмадуллин В. А. Патриотическая деятельность духовных управлений мусульман в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). М.: Исламская книга, 2015. С. 21–22; и др.
[454] Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие. 1941–1961 гг. С. 63–64; Kalkandjieva D. The Russian Orthodox Church, 1917–1948: From Decline to Resurrection. New York: Routledge, 2015. P. 180; и др.
[455] Цыпин В. Патриотическое служение Русской Православной церкви в Великую Отечественную войну // Новая и новейшая история. 1995. № 2. С. 41–47; Ахмадуллин В. А. Патриотическая деятельность духовных управлений мусульман… С. 33; и др.
[456] Цит. по: Гераськин Ю. В. Возникновение и становление института уполномоченного Совета по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР // Известия Алтайского гос. ун-та. 2008. № 4–4 (60). С. 45.
[457] Например, Постановление СНК СССР от 28 января 1946 года «О молитвенных зданиях религиозных культов».
[458] Автор монографии о муфтиях Бабахановых А. Усманходжаев приводит легенду о якобы имевшей место летом 1943 г. в Москве встрече Сталина и Эшона Бабахана (Усманходжаев А. Жизнь муфтиев Бабахановых: служение возрождению ислама в Советском Союзе. М.; Н. Новгород, 2008. С. 42). Однако, как справедливо отмечают российские исламоведы И. А. Зарипов и М. А. Сафаров, никаких источников, подтверждающих эту легенду, нет (Зарипов И. А., Сафаров М. А. Ахметзян Мустафин: из истории ислама в СССР. М.: ИД «Медина», 2017. С. 63–64).
[459] Ахмадуллин В. А. Патриотическая деятельность духовных управлений мусульман… С. 33.
[460] Там же. С. 47, 57.
[461] Там же. С. 57.
[462] Подробнее об указанных муфтиятах см.: Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь / Сост. и отв. ред. С. М. Прозоров. М., 2018. Т. II. С. 158–162, 325–329.
[463] С 1943 по 1944 год деятельность служителей исламского культа контролировалась Советом по делам Русской православной церкви. Подробнее о Совете по делам религиозных культов при Совнаркоме СССР см., например: Носова Е. В. Деятельность Совета по делам религиозных культов // Вестник Кыргызско-Российского Славянского ун-та. 2009. Т. 9. Вып. 5. С. 113–117.
[464] Ахмадуллин В. А. Патриотическая деятельность духовных управлений мусульман… С. 56.
[465] В 1946 г. Совет народных комиссаров СССР был переименован в Совет министров СССР.
[467] Там же. Л. 199.
[468] Там же. Л. 199–200.
[469] Там же. Л. 201.
[470] Ахмадуллин В. А. Патриотическая деятельность духовных управлений мусульман… С. 56.
[471] Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве… С. 336.
[472] При решении вопроса о регистрации могла возникнуть следующая ситуация. Общине верующих отказывали в постановке на учет на том основании, что она не имеет культового здания, которое, в свою очередь, не предоставлялось ей на том основании, что это объединение не зарегистрировано. Именно такая картина сложилась в послевоенном Ленинграде. Подробнее об этом см.: Беккин Р. И. Петиционная кампания мусульман Ленинграда по возвращению Соборной мечети в 1946–1955 гг. // Новейшая история России. 2021. Т. 11. № 3. С. 755–775.
[473] Подробно эти противоречия рассмотрены российским религиоведом Т. А. Чумаченко: Чумаченко Т. А. Государство, православная церковь, верующие. 1941–1961 гг. С. 108–125.
[474] Ибрагимов Р. Р. Власть и религия в Татарстане… С. 76.
[475] Там же. С. 79.
[476] Там же. С. 93.
[477] В 1920‐х и 1930‐х гг. некоторые татары, в том числе служители исламского культа, бежали в Среднюю Азию, спасаясь от репрессий.
[478] Ислам и советское государство (1944–1990)… С. 46.