Большевистские идеологи и сотрудники ВЧК – ГПУ – ОГПУ делили служителей исламского культа на две группы: «прогрессивных» и «реакционных»[411]. С первыми допускался тактический союз (до тех пор, пока религия продолжала играть значительную роль среди мусульман), представители же второй группы подвергались преследованиям. Тем служителям культа, которых политическая полиция относила к категории «реакционных», не разрешалось становиться имамами и занимать другие должности. «Прогрессивные» мусульманские религиозные деятели рассматривались большевиками как «попутчики», которых необходимо было использовать в целях формирования «раскола» среди ‘улама’. Власти даже рассматривали возможность создания своего рода обновленческого муфтията при участии прогрессивных служителей исламского культа – по аналогии с обновленческими церквями в 1920‐е гг.[412]
У Объединенного государственного политического управления при СНК СССР (ОГПУ) имелся определенный сценарий для формирования непреодолимых противоречий в среде мусульманских религиозных деятелей. На первом этапе планировалось разделить служителей исламского культа по национальному признаку. Затем, на втором этапе, предполагалось усилить разногласия между мусульманскими религиозными деятелями по догматическим вопросам[413]. В данном случае это было разделение не на теологические школы и движения (большинство мусульман в России тогда и сейчас являются последователями ханафитской богословско-правовой школы в фикхе и матуридитской ‘акиды в вопросах вероисповедания), а на условных «реакционеров» и «прогрессистов».
Политика дробления ‘улама’ на группы не оправдала себя. При отстаивании интересов веры и верующих так называемые прогрессивные религиозные деятели нередко выступали единым фронтом с «реакционерами»[414].
Что касается попыток разделения служителей культа по национальному признаку, то здесь хорошей иллюстрацией служит пример Башкирского духовного управления (БДУ), существовавшего независимо от ЦДУМ в период с 1917 по 1936 г. После утверждения советской власти в Волго-Уральском регионе большевики не препятствовали деятельности БДУ. Напротив, как свидетельствуют документы ОГПУ, поддержка этого муфтията была частью стратегии политической полиции по недопущению единства в рядах ‘улама[415]’. Башкирский обком ставил задачу «углубить работу по разложению мусдуховенства по линии отделенчества»[416]. Под «отделенчеством» в данном случае понималось нежелание руководства БДУ выстраивать в любой форме сотрудничество с ЦДУМ. Остроту борьбе придавало то обстоятельство, что резиденции обоих духовных управлений находились в Уфе, и БДУ пыталось распространить свою юрисдикцию на все мусульманские общества на территории Башкирской АССР, то есть не только башкирские, но и татарские общины[417].
Политика разобщения крупных религиозных объединений (в том числе мусульманских) применялась контролирующими и надзирающими органами до конца 1920‐х гг. Смена вектора обозначилась с принятием Декларации митрополита Сергия в 1927 г. Власти перестали поддерживать отколовшиеся от бывшей Синодальной церкви обновленческие религиозные объединения. В исламе смена курса по отношению к муфтиятам стала отчетливо проявляться в конце 1920‐х – начале 1930‐х гг.
Служители исламского культа внимательно следили за изменениями в вероисповедной политике советского правительства и соответственно меняли свою тактику и стратегию. В качестве примера можно привести позицию Духовного управления по вопросу создания независимых от Уфы муфтиятов в Средней Азии. До 1926 г. муфтий Ризаэтдин Фахретдин выступал за лидерство ЦДУМ в религиозных вопросах «в общесоюзном масштабе»[418]. Другими словами, Центральное духовное управление мусульман стремилось монополизировать религиозный рынок как единственный поставщик религиозного продукта в своем сегменте (среди мусульман)[419]. Однако после Мекканского конгресса и III Всероссийского съезда мусульманского духовенства (улемов и мутаваллиев) в Уфе в 1926 г.[420] позиция муфтия Фахретдина изменилась. Он уже не возражал против создания местных духовных управлений в республиках Средней Азии. По мнению специалистов Восточного отделения ОГПУ, муфтий прислушался к рекомендациям эмигрантов из Советского Союза, с которыми встречался в Мекке[421].
Согласно уставу ЦДУМ 1923 г., к юрисдикции этого муфтията относились духовно-религиозные дела мусульман в Татарской, Башкирской, Киргизской[422] и Украинской республиках, Чувашской, Вятской и Калмыцкой автономных областях, а также в губерниях внутренней России и Сибири. Туркестан, куда входили территории будущих среднеазиатских союзных республик, в уставе не упоминался. Но влияние Уфы в Средней Азии проявлялось, в частности, в том, что созданные здесь в 1920‐е гг. муфтияты зачастую копировали структуру и модель управления, принятую в ЦДУМ.
По уставу 1923 г. в ЦДУМ существовала трехуровневая структура управления. Высшее звено – собственно Центральное духовное управление – включало муфтия и шестерых кадиев, избираемых съездом представителей мусульманского духовенства и приходов (§ 6). В структуре Духовного управления существовало пять отделов, которые курировали кадии.
Среднее звено – управление мухтасибата – состояло из трех членов: мухтасиба и двух мушавиров (советников). К компетенции управления мухтасибата относились следующие вопросы: решение споров религиозно-служебного характера между духовными лицами, проверка жалоб прихожан на действия имамов и муэдзинов, утверждение приговора приходских собраний об избрании имама и открытии новых приходов и др. (§ 15). Мухтасибаты были важным связующим звеном между приходами и руководством ЦДУМ. Так, проведению мусульманских съездов в 1920‐е гг. предшествовали съезды мухтасибатов, на которых ставились важные вопросы для обсуждения на общесоюзном уровне. После проведения съезда в Уфе его решения, в свою очередь, доводились через мухтасибаты до верующих[423]. В конце 1920‐х гг. большинство мухтасибатов в округе ЦДУМ прекратили свое существование.
Исполнительный орган (мутаваллиат) – низшее звено в структуре муфтията – должен был избираться собранием верующих для решения административно-хозяйственных вопросов, связанных с функционированием мусульманских обществ (приходов)[424]. Фактически главным органом при мечетях были так называемые «двадцатки» – де-факто приходские советы, включавшие не менее двадцати верующих из числа уважаемых и влиятельных членов общины. Именно «двадцатки» имели право заключать договор с органами власти о передаче культового здания в пользование религиозного общества. Члены «двадцатки» несли уголовную и административную ответственность за нарушение условий договора, в том числе за ненадлежащую эксплуатацию переданного общине здания или помещений. На собраниях приходских советов из числа их членов выбирались исполнительный орган (мутаваллиат) и ревизионная комиссия[425]. Исполнительный орган, в свою очередь, от имени «двадцатки» заключал договор со служителями культа при мечети.
Консолидация ЦДУМ, продемонстрированная на мусульманских съездах 1920‐х гг., вызвала обоснованные опасения у властей. Муфтият виделся площадкой для союза антисоветской интеллигенции из числа национальных меньшинств с духовенством. Поэтому во второй половине 1920‐х гг. политика в отношении служителей исламского культа (как «реакционеров», так и «прогрессистов») стала более жесткой. Дополнительным фактором, спровоцировавшим конфронтацию ‘улама’ с властями, стала кампания 1921–1929 гг. по латинизации алфавитов тюркских народов. Среди ее противников были не только мусульманские религиозные деятели, но и представители национальной интеллигенции[426].
Строительство атеистического государства (1929–1943)
Этот этап характеризуется нарастающей борьбой со всеми конфессиями, включая ислам. 1929 год стал поворотным в советской религиозной политике. 8 апреля был принят важный документ – постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О религиозных объединениях», в котором были, помимо прочего, перечислены основания для закрытия культовых зданий, снятия с регистрации религиозных общин и др. Постановление с изменениями и дополнениями действовало более 60 лет и утратило силу только после принятия закона РСФСР 1990 г. «О свободе вероисповеданий»[427].
Принятие специального нормативно-правового акта, регулировавшего деятельность религиозных объединений, было нарушением принципов, сформулированных в декрете 1918 г. «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Фактически власти получили правовую основу для вмешательства в деятельность религиозных объединений.
В постановлении было закреплено деление религиозных объединений в стране на религиозные общества и группы верующих. Для учреждения общества требовалось наличие не менее 50 человек. Поскольку существование религиозного общества без культового здания было невозможно, то необходимо было также сформировать «двадцатку», которая заключала договор бессрочной аренды с горсоветом или райисполкомом. Группа формировалась в том случае, если для создания общества было недостаточно людей (менее 50 человек). Для регистрации группы требовалось подать в горсовет или райисполком заявление с подписями всех ее членов.
Ужесточение административного контроля над деятельностью религиозных объединений в стране сопровождалось усиленной антирелигиозной работой. На начало 1930‐х гг. приходится пик активности Союза воинствующих безбожников (СВБ) – общественной организации, действовавшей в СССР и ставившей целью борьбу с любыми проявлениями религии. Отделения Союза существовали и в национальных республиках со значительным мусульманским населением. Союз воинствующих безбожников выступал как идеологический инструмент: во многочисленных акциях и изданиях СВБ призывал к закрытию церквей и других культовых зданий, отказу от соблюдения религиозных обрядов и праздников.
На служителей культа и религиозные общества оказывалось и экономическое давление. Непомерные налоги делали невозможными нормальную работу мулл и функционирование приходов. Некоторые служители культа оставляли свою деятельность, так как не могли содержать себя и свою семью. Часть из них продолжала работу, но уже в качестве неофициальных (так называемых бродячих) мулл[428].
До конца 1920‐х гг. репрессии против служителей исламского культа не носили массового характера. Но уже в 1930‐е уголовные дела в отношении мулл, муэдзинов и других религиозных деятелей стали обыденным явлением. Там, где во главе религиозных объединений стояли пользовавшиеся авторитетом у верующих служители культа, основная задача по их нейтрализации возлагалась на карательные органы в лице ОГПУ – НКВД, тем более что результаты идеологической антирелигиозной работы оказались довольно скромными. Как показали данные Всесоюзной переписи населения СССР 1937 г., 56,7 % лиц 16 лет и старше назвали себя верующими[429].
Если после революции большевики использовали дифференцированный подход при проведении вероисповедной политики в разных мусульманских регионах, то к концу 1920‐х гг. происходит унификация способов и методов взаимодействия органов власти с религиозными объединениями, представлявшими мусульман.
В борьбе с религиозными обществами и группами в 1930‐е гг. часто использовалась следующая схема. Она была рассмотрена мною подробно на примере мусульманской общины Ленинграда. После ареста в 1931–1932 гг. имам-хатибов и имамов Соборная мечеть несколько лет оставалась без официального муллы. В дальнейшем, когда ленинградским мусульманам удавалось найти нового человека, способного выполнять работу имама, администрация Петроградского райсовета, в ведении которой находилась Соборная мечеть, не спешила утверждать его в должности. Таким образом, возникал замкнутый круг: служитель культа не имел права проводить обряды, а мечеть в отсутствие зарегистрированного муллы подлежала закрытию, так как представляла собой, с точки зрения властей, место незаконного сборища верующих.
Вместе с тем ответственные за взаимодействие с религиозными объединениями чиновники в Петроградском райсовете и в Ленсовете[430] хорошо понимали, что уровень религиозности среди мусульман высок, и если не дозволять им иметь официального имама, то обряды будут проводить не имеющие регистрации муллы, которых сложнее контролировать.
То, что функции имама в Соборной мечети Ленинграда с 1932 по 1940 г. в основном осуществляли лица, имевшие лишь свидетельство муэдзина, не было случайностью. Это было своего рода компромиссным решением: с одной стороны, мусульмане получали служителя культа, то есть лицо, имевшее, по мнению чиновников, законное право проводить богослужения, с другой – его статус был ниже, чем имам-хатиба или имама. Муэдзин мог выступать в роли муллы при чтении праздничной, пятничной и погребальной молитвы.
Городские власти не были заинтересованы в том, чтобы служители культа пользовались авторитетом среди верующих и могли выступать в качестве лидеров мусульман Ленинграда. Поэтому лица, выполнявшие роль муллы, работали недолго. Так, муэдзин Искандер Жалялетдинов прослужил в мечети около года – со второй половины 1936 по начало 1937 г., после чего был арестован органами НКВД.
В таких условиях городские и районные власти оказывали беспрецедентное давление на «двадцатку», требуя выполнения обязательств по ремонту здания мечети и прилегающего к нему флигеля. Сочетание административных методов с силовыми привело к параличу деятельности религиозного общества мусульман в Ленинграде и дало возможность Ленгорсовету принять 8 июня 1940 г. решение о закрытии мечети.
Подобные ситуации складывались и в других регионах, и зачастую органам власти на местах требовалось меньше усилий, чтобы изъять из пользования верующих культовое здание и снять действующее религиозное объединение с регистрации. Со своей стороны руководство ЦДУМ пыталось повлиять на ситуацию и если не остановить, то ограничить вмешательство советских чиновников в дела религии.
Муфтий Фахретдин предпринял в 1929 г. неудавшуюся попытку попасть на прием к председателю ВЦИК М. И. Калинину, чтобы сообщить ему о препятствиях, которые чинятся мусульманам[431]. Вопросы, которые муфтий хотел обсудить со «всесоюзным старостой», были сформулированы в письме к Калинину председателя Постоянной центральной комиссии по вопросам культов при ВЦИК П. Г. Смидовича, с которым у Фахретдина состоялась встреча в мае 1930 г.:
Постоянная центральная комиссия по вопросам культов при ВЦИК была создана в соответствии с постановлением «О религиозных объединениях» 1929 г. с целью «общего руководства и наблюдения за правильным проведением в жизнь политики партии и правительства в области применения законов о культах на всей территории РСФСР». До создания Комиссии вопросы, относившиеся к ее компетенции, находились в ведении VIII (V) отдела Народного комиссариата юстиции РСФСР (1918–1924) и Секретариата ВЦИК (1924–1929). Основным направлением работы Комиссии было рассмотрение жалоб, касающихся вопросов открытия и закрытия культовых зданий. В 1934 г. этот орган был преобразован в Постоянную центральную комиссию по вопросам культов при ЦИК СССР, которая была упразднена в 1938 г. При президиумах ЦИК союзных и автономных республик также были созданы комиссии по вопросам культов. Основным направлением деятельности Постоянной комиссии был разбор жалоб на закрытие храмов и молитвенных зданий, а также на другие действия местных властей, нарушавшие, по мнению заявителей, законодательство о культах.
В конце 1920‐х – середине 1930‐х гг. в СССР происходила перегруппировка участников религиозного рынка. Во второй половине 1920‐х гг. обновленческое движение пошло на спад, укрепились позиции «тихоновцев» – приверженцев бывшей Синодальной церкви. В 1927 г. митрополит Сергий (Страгородский), бывший в то время заместителем местоблюстителя патриаршего престола, издал послание, более известное как Декларация митрополита Сергия, в котором провозгласил полную лояльность православной церкви советскому правительству[433]. В результате руководство страны отказалось от прежней активной политики поддержки обновленческого движения в русском православии. Обновленцы к тому времени раскололись на несколько групп и так и не смогли взять под контроль бóльшую часть приходов в стране. Партийное руководство страны взяло курс на поддержку тех клириков бывшей Синодальной церкви, которые согласились с Декларацией митрополита Сергия.
Что касается ЦДУМ, то поворотным моментом в его истории стал 1936 г. 11 апреля скончался Ризаэтдин Фахретдин. На место муфтия претендовали два кандидата: Габдрахман Расулев и Кашшаф Тарджеманов (Кашшаф ад-дин Тарджемани). Каждый из этих религиозных деятелей по-своему видел будущее института муфтията. Расулев готов был идти на существенные компромиссы с советской властью, например ограничить полномочия ЦДУМ ради сохранения самой этой структуры. Тарджеманов, напротив, был убежденным сторонником расширения прав муфтията, но в случае невозможности выполнения ЦДУМ своих функций предпочел бы приостановить его деятельность[434]. Обоих кандидатов поддерживали значительные группы служителей культа и верующих.
К середине 1930‐х гг. муфтий Фахретдин понял, что эпоха компромиссов с советской властью закончилась. Лишенный полномочий ЦДУМ, по его мнению, был неспособен служить интересам мусульман[435]. Эту позицию разделял Тарджеманов, который в одном из писем Фахретдину писал: «В таком виде ЦДУМ не нужно, а ликвидация его вынудила бы советскую власть пересмотреть отношение к религии»[436]. Тарджеманов предлагал обсудить будущее Духовного управления на всероссийском съезде мусульман. Но муфтий отвечал, что проведение съезда невозможно[437], и посчитал целесообразным решить вопрос об упразднении ЦДУМ в тайной переписке между ‘улама’. Позиция Фахретдина была изложена в докладной записке, адресованной кадиям и членам Совета улемов, датированной 17 декабря 1935 г.:
[411] Эта классификация имеет условный характер. В документах ОГПУ и литературе 1920‐х гг. существует также деление служителей исламского культа на «старометодников» и «левых мулл», «старомечетников» и «новомечетников» и др. К 1928 г. такая классификация уже практически не встречается.
[412] Гусева Ю. Н. Российский мусульманин в ХХ веке… С. 112. Обновленческое движение внутри Синодальной церкви зародилось в годы первой русской революции 1905–1907 гг. Официальный статус оно получило после Февральской революции, когда был зарегистрирован Всероссийский союз демократического православного духовенства и мирян. В первые годы советской власти руководство страны не проявляло интереса к сторонникам реформы в русском православии. Однако в 1922 г. было решено использовать их в борьбе с бывшей Синодальной церковью. Целью большевиков было создание православной церкви, полностью лояльной советской власти. В результате после 1922 г. обновленческое движение, представленное несколькими церквями, в лице своего руководящего органа – Высшего церковного управления (позднее – Высшего церковного совета) оставалось единственной легальной православной церковной организацией в Советской России до 1926 г. Подробнее об этом см., например: Шкаровский М. В. Обновленческое движение в Русской Православной Церкви XX века. СПб.: Нестор, 1999.
[413] Гусева Ю. Н. Российский мусульманин в ХХ веке… С. 111.
[414] Как было сказано в одном из документов ОГПУ: «Думая создать раскол в исламе, нельзя поддерживать ни старую, ни обновленную религию» (Гусева Ю. Н. Российский мусульманин в ХХ веке… С. 112–114). Начальник второго отделения Восточного отдела ОГПУ Х. С. Петросьянц, наблюдавший за работой съезда мусульманского духовенства в Уфе в 1926 г., в донесениях в Москву рекомендовал отказаться от политики «раскола» среди мусульман и в равной степени бороться как с «консерваторами», так и с «прогрессистами» в среде мусульманского духовенства (Арапов Д. Ю. Волга-Урал: ислам и советская госбезопасность в 1926 г. // Волго-Уральский регион в имперском пространстве XVIII–XX вв. М.: Вост. лит., 2011. С. 239).
[415] Гусева Ю. Объединительные тенденции в деятельности Центрального Духовного Управления Мусульман в 20‐е годы XX века // Эхо веков. 2013. № 1–2. С. 50–55; Сенюткина О. Н., Гусева Ю. Н. «Разделяй и властвуй»: неудачная попытка власти расколоть мусульманское духовенство в 1920‐х гг. // Власть. 2013. № 8. С. 138–140.
[416] ЦГАОО РБ. Ф. 122. Оп. 5. Д. 186. Л. 124. Цит. по: Юнусова А. Б. К истории духовного управления мусульман Республики Башкортостан // Мир ислама. 1999. № 1/2. С. 159.
[417] Как показывают архивные документы, ряд общин за пределами Башкирии планировал присоединиться к БДУ, поскольку там имела влияние консервативная (традиционалистская) часть мусульманского духовенства. Так, несколько приходов (мусульманских обществ) Арского кантона Татарской АССР, недовольные реформистской (джадидской) политикой ЦДУМ, выразили намерение войти в состав БДУ. Всего около 100 мусульманских обществ в юрисдикции ЦДУМ планировали присоединиться к БДУ (Миннуллин И. Р. Мусульманское духовенство и власть в Татарстане… С. 11, 180).
[418] Арапов Д. Ю. Мусульманское духовенство Узбекистана в 1927 г. (оценка полномочного представителя ОГПУ в Средней Азии) // Вестник Евразии. 2006. № 4. С. 164.
[419] В вопросе централизации мусульманских общин под эгидой ЦДУМ муфтий Р. Фахретдин не мог рассчитывать на государственную поддержку и полагался исключительно на свой богословский авторитет. Однако противодействие со стороны контролирующих и надзорных органов помешало ему осуществить задуманное. В частности, его идея объединения ЦДУМ и БДУ так и не была реализована.
[420] Другое название: Съезд мусульманского духовенства и верующих внутренней России и Сибири. Подробнее о съезде см., например: Багавиева С. «Религия ваша осталась только в вашей воле» // Эхо веков. 1999. № 1–2. С. 102–125.
[421] В 1926 г. Фахретдин начал пессимистично смотреть на будущее института муфтията в России. Он считал, что «Туркестан теперь должен явиться тем местом, где надо сконцентрировать всю энергию мусульман Сов. Союза, и тут надо сосредоточить „мусульманские“ силы путем создания прочных Духовных Управлений» (Арапов Д. Ю. Мусульманское духовенство Узбекистана… С. 164).
[422] Название Казахской ССР в 1920–1925 гг.
[423] Подробнее о региональных съездах мусульманского духовенства см., например: Миннуллин И. Р. Мусульманское духовенство и власть в Татарстане… С. 188–195.
[424] В 1920‐е гг. слово «приход» стало заменяться словом «общество» («религиозное общество»).
[425] Поскольку одни и те же люди входили в состав «двадцатки» и мутаваллиата, в ряде случаев оба эти органа смешивались в сознании верующих. Поэтому иногда в документах можно встретить употребление терминов «мутаваллиат» и «исполнительный орган» как синонимов «двадцатки».
[426] Основная дискуссия о введении латинского алфавита развернулась на Первом Всесоюзном тюркологическом съезде, состоявшемся в 1926 г. в Баку. Подробнее см.: Первый Всесоюзный Тюркологический Съезд. Баку: Нагыл Еви, 2011.
[427] Полный текст постановления см. здесь: [http://www.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc&base=ESU&n=1787#08084827986050986].
[428] Миннуллин И. Р. Мусульманское духовенство и власть в Татарстане… С. 82, 95–97.
[429] Волков А. Г. Перепись населения 1937 года: вымыслы и правда // Перепись населения СССР 1937 года: История и материалы. М.: Госкомстат СССР, 1990. [http://www.demoscope.ru/weekly/knigi/polka/gold_fund08.html].
[430] В декабре 1936 г. Ленинградский Совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов (Ленсовет) был переименован в Ленинградский городской Совет депутатов трудящихся (Ленгорсовет).
[431] Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман России… С. 246. По данным, приводимым М. И. Одинцовым, в 1918–1933 гг. было закрыто 3559 мечетей и мусульманских молелен (Одинцов М. И. Русская православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917–1953 гг. М.: РОССПЭН, 2014. С. 200).
[433] В Декларации церковь, от имени которой говорит Сергий, упоминается под разными названиями: Святая всероссийская православная церковь, Православная русская церковь и др.
[434] Гусева Ю. Н. Государственно-исламские отношения в 30‐е годы XX века: социальная эволюция или преемственность? (на материалах Поволжья) // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. 2011. Т. 13. № 3 (2). С. 427.
[435] Юнусова А. Б. Ислам в Башкортостане. Уфа: Уфимский полиграфкомбинат, 1999. С. 186.
[436] Гусева Ю. Н. Российский мусульманин в ХХ веке… С. 290–291.
[437] Согласно уставу ЦДУМ 1923 г., съезд представителей мусульманского духовенства и приходов был главным органом муфтията, принимавшим ключевые решения.