Особое внимание я уделяю небольшому периоду в истории управления религиозными делами мусульман России (1917–1918), когда муфтият как русский государственный институт прекратил существование, а вместо него функционировал другой орган – Диния назараты.
Является ли созданное в 1920 г. ЦДУМ идеологическим преемником ОМДС или представляет собой совершенно новый институт, созданный на обломках старого муфтията? Ответ на этот вопрос важен для понимания идентичности современных российских муфтиятов, ведущих происхождение от дореволюционного Духовного собрания.
Рассматривать историю муфтията в Уфе как результат линейного развития (от ОМДС к современному ЦДУМ), как это делают некоторые историки[361], представляется мне не вполне корректным. Создание Диния назараты ознаменовало конец истории муфтията как имперского учреждения. ЦДУМ, возникшее в 1920 г., хотя и имело определенное сходство с ОМДС, строилось на иных принципах и выполняло другие задачи. Духовное собрание в Российской империи – это бюрократический институт, встроенный в систему органов государственной власти в православной монархии, а муфтий – имперский чиновник. ЦДУМ в 1920‐е гг. – религиозная организация, пользовавшаяся в условиях отделения церкви от государства определенной автономией в ряде вопросов, отнесенных к его компетенции. Постепенно круг этих вопросов сужался, и к середине 1930‐х гг. Духовное управление практически утратило бóльшую часть своих полномочий, которыми обладало согласно уставу. В послевоенное время реформированное ЦДУМ под наименованием Духовного управления мусульман европейской части СССР и Сибири постепенно стало превращаться в один из органов государственной власти, контролировавших соблюдение советского законодательства о культах.
Глава разбита на параграфы, посвященные определенным этапам конфессиональной политики в Советском Союзе. Я разделяю точку зрения ряда российских религиоведов, в частности М. И. Одинцова, считающих, что некорректно характеризовать религиозную политику, осуществляемую в СССР на протяжении всей истории государства, как атеистическую. В реальности лишь сравнительно небольшой (но оттого не менее важный) период советской истории (конец 1920‐х – 1930‐е гг. и конец 1950‐х – начало 1960‐х гг.) можно связать с попытками построить атеистическое общество[362]. При этом периоды либерализации во внутренней и внешней политике в СССР не всегда находили отражение в сфере отношения государства к религии и верующим. Наиболее ярким примером здесь будет эпоха так называемой хрущевской оттепели, когда на фоне некоторых послаблений в вопросах государственного контроля над обществом наблюдалось ужесточение борьбы с любыми проявлениями религиозности в общественной жизни.
Я рассматриваю политику партии и правительства по отношению к исламу в контексте государственной вероисповедной политики, проводимой в стране. Эта политика носила избирательный характер. К одним культам государство относилось более толерантно, чем к другим. Иными словами, в СССР, пусть и не на официальном уровне, фактически применялась классификация религий, как и в Российской империи. Но имелись и важные отличия. Во-первых, в Советском Союзе не было официально установленной государственной религии, как в царской России, и во-вторых, в качестве «терпимых» и «нетерпимых» рассматривались не сами религии, а конкретные религиозные объединения, их представлявшие. В статус «терпимого» религиозное объединение могло перейти в случае готовности активно сотрудничать с государством[363].
Дифференцированный подход к различным религиям как в Советском Союзе, так и в Российской империи основывался на политике «религиозного прагматизма», о которой я говорил в предыдущей главе. Изменение отношения к тем или иным религиозным объединениям обусловливалось текущими интересами государства (как их представляло себе партийное руководство СССР).
В Российской империи государи, начиная с Петра I, опирались на церковь как институт, способный помогать им осуществлять управление подданными. Религиозность и набожность отдельных правителей не меняла картины и общего вектора политики. То же самое касается советской эпохи. Так, если на раннем этапе истории СССР основной удар обрушился на бывшую Синодальную церковь как носителя чуждых взглядов и идеологическую опору рухнувшего режима, то впоследствии (с середины 1940‐х гг.) государство, напротив, поддерживало отношения c Русской православной церковью как с наиболее влиятельным партнером среди религиозных организаций в стране.
Интересно отметить, что политика «религиозного прагматизма» продолжала претворяться в жизнь даже в период обострения борьбы с религией. Это касалось и отношения к мусульманским религиозным объединениям. В то время как в одних регионах страны мечети закрывались, в Москве и Ленинграде посещение мечетей входило в обязательную программу визита многих делегаций из стран мусульманского Востока, в том числе на высшем уровне. В первом случае реализовывалась установка партийного руководства на борьбу с любыми проявлениями религии, а во втором – другая задача: укрепление сотрудничества СССР с мусульманским миром. Подобным же прагматизмом объясняется и относительно толерантная политика советского государства по отношению к исламу в первой половине 1920‐х гг.
В российской историографии представлена точка зрения, согласно которой вплоть до конца 1920‐х гг. служители исламского культа подвергались меньшим гонениям в Советской России, чем духовенство бывшей Синодальной церкви[364]. Это утверждение верно, но лишь отчасти. Большевистское правительство действовало крайне осторожно и не отказывалось от борьбы с влиянием служителей культа на массы, независимо от того, о какой религии шла речь. Главной мишенью советских властей была бывшая Синодальная церковь как крупнейшая религиозная организация и часть государственного аппарата при монархическом режиме. Несмотря на это, большевики не ликвидировали православную церковь полностью, а предпочли в первой половине 1920‐х гг. выстраивать отношения с лояльным им духовенством (так называемыми обновленцами).
То же самое справедливо и по отношению к другим религиям, включая ислам. Нелояльные советской власти служители исламского культа подвергались репрессиям во время Гражданской войны 1918–1922 гг. и в дальнейшем, а настроенные на сотрудничество с большевиками религиозные деятели находились под строгим контролем. При этом так же, как и другие служители культа в РСФСР, муллы с 1918 г. были отнесены к категории «лишенцев». Это означает, что они были лишены активного и пассивного избирательного права; не могли получить высшее образование, претендовать на получение пенсии и других социальных выплат; получали вознаграждение за свой труд по минимальной ставке и т. п.[365]
В дополнение к политическим репрессиям против отдельных лиц и организаций большевистское правительство осуществило преднамеренную диверсию против культурной памяти. В конце 1920‐х гг. проводилась кампания по латинизации алфавитов мусульманских народов, в конце 1930‐х гг. латиница была заменена кириллицей. В итоге для последующих поколений стало недоступно многовековое культурное наследие, созданное на арабском и персидском, а также на местных языках в арабской графике.
Правильнее было бы сказать, что усиление репрессий против ислама и служителей исламского культа началось несколько позднее, чем, например, в случае с православием. Однако произошло это не в конце 1920‐х, как утверждают некоторые исследователи, а в середине десятилетия[366]. В результате планомерных действий по снятию с учета религиозных обществ (общин) и экономических, административно-правовых и уголовно-правовых мер воздействия на служителей исламского культа Духовное управление в Уфе еще до начала эпохи Большого террора превратилось в «спящую» компанию или фирму[367].
В ходе религиозной оттепели 1943–1948 гг. наблюдалась некоторая либерализация в отношении государства к мусульманским религиозным объединениям: были приостановлены репрессии против зарегистрированных служителей исламского культа, частично восстановлена работа Духовного управления, дано согласие на проведение первого за 22 года съезда мусульманского духовенства, поставлены на учет некоторые действующие общины и т. д.
Но уже с 1948 г. процесс регистрации общин замедляется, а контролирующие и регулирующие органы получают установку сдерживать рост религиозной активности населения.
Антирелигиозная кампания конца 1950‐х – первой половины 1960‐х гг. привела, в первую очередь, к увеличению числа незарегистрированных религиозных объединений. При этом и государство, и Духовное управление в Уфе в той или иной форме продолжали взаимодействовать с рядом не поставленных на учет общин.
После отстранения от власти Хрущева новым руководством страны были сделаны выводы о непродуктивности политики выдавливания религиозных объединений и служителей культа из общественной жизни.
Вместе с тем Совет по делам религий при Совете министров СССР и другие органы власти, регулировавшие и контролировавшие религиозную жизнь в Советском Союзе, не были заинтересованы в том, чтобы все реально действовавшие религиозные объединения в стране получили регистрацию. Если бы это было сделано, то для всех стало бы очевидно, что работа самого Совета и вовлеченных в научно-атеистическую работу ведомств, общественных организаций и отдельных лиц была неэффективной. Понимая, что борьба с религией приведет только к уходу в подполье значительной части верующих, власти не препятствовали деятельности незарегистрированных религиозных общин при соблюдении ими определенных условий (они должны были проводить лишь основные религиозные обряды, не вовлекать молодежь и т. д.).
Несмотря на декларировавшийся принцип отделения церкви и религиозных объединений от государства и его институтов, Духовное управление в Уфе в эпоху реального социализма окончательно превратилось в один из органов, контролировавших соблюдение советского законодательства о культах. В таком качестве институт муфтията встретил наступление перестройки.
Всероссийский мусульманский съезд в Москве и первые выборы муфтия
Для большинства мусульман Российской империи Февральская революция 1917 г. явилась полной неожиданностью. В мемуарах лидера башкирского национального движения Ахмет-Заки Валиди (1890–1970) приводится эпизод, который ярко иллюстрирует повседневную жизнь мусульманских депутатов Четвертой Государственной думы (1912–1917) накануне революции. Политические лидеры мусульман в буквальном смысле проспали революционные события в Петрограде. Валиди не указывает точную дату, но, по-видимому, описываемый случай относится к 22 или 23 февраля (7–8 марта). Когда он явился в один из первых дней революционных событий в Петрограде на квартиру, занимаемую депутатами-мусульманами, то застал их спящими: накануне они всю ночь играли в карты. Они стали уверять Валиди, что никакой революции нет и скоро будет наведен порядок[368].
Таким образом, даже если наиболее осведомленные в политическом отношении мусульмане (депутаты парламента) не смогли оценить масштаб событий в столице империи, для большинства последователей ислама в России революция тем более стала сюрпризом[369].
Однако вскоре мусульмане поняли, что новый режим готов предоставить им и представителям других «терпимых» и даже «нетерпимых» религий права, за которые они боролись долгие годы. Временное правительство и председатель Государственной думы стали получать приветственные телеграммы от мусульман из разных регионов, в которых выражалась надежда на обретение равных прав с православным большинством[370].
Временное правительство действительно отменило положения имперского законодательства, дискриминирующие представителей инославных и иноверческих религий[371]. Осужденные за так называемые религиозные преступления (богохульство и т. п.) были освобождены из тюрем.
Однако конфессиональная политика Временного правительства отличалась непоследовательностью. В начале августа 1917 г. произошел откат от провозглашенного ранее курса на равенство всех религий. Правительство пошло на сближение с бывшей Синодальной церковью, которая де-юре и де-факто сохраняла статус государственной церкви и продолжала пользоваться рядом привилегий по сравнению с инославными церквями и религиозными организациями, представлявшими иноверческие вероисповедания[372]. По мнению российского историка М. А. Бабкина, поворот Временного правительства «вправо» в вопросах вероисповедной политики привел к тому, что план созвать Особую комиссию по мусульманским делам так и не был реализован[373].
Изначально в правительственных кругах была распространена точка зрения, что новая Россия должна быть внеконфессиональным (аконфессиональным) государством[374]. За это выступала, в частности, кадетская партия, игравшая ключевую роль в первом составе Временного правительства[375]. Концепция внеконфессионального государства была отражена в двух ключевых нормативно-правовых актах той эпохи, относившихся к религиозной сфере: постановлениях Временного правительства «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений» (20 марта (2 апреля) 1917 г.) и «О свободе совести» (14 (27) июля 1917 г.).
Однако в дальнейшем идея внеконфессионального государства была отвергнута как неприемлемая, и вместо нее Совещание по общим вероисповедным вопросам при Временном правительстве выдвинуло концепцию «культурного сотрудничества»[376]. Суть ее заключалась в том, что государство поддерживает сотрудничество со всеми без исключения религиозными организациями в стране, что не исключает определенных преференций некоторым из них. Но концепция внеконфессионального государства не была полностью забыта. Как отмечает М. И. Одинцов, политика правительства большевиков в религиозной сфере – по крайней мере, в первое десятилетие советской власти – в целом соответствовала принципам внеконфессионального государства[377].
Смена общественного строя в России не могла не затронуть институт муфтията. Примечательно, что первой коллективной акцией мусульман после Февральской революции стало смещение с должности и арест ставленника правых кругов империи муфтия ОМДС Мухаммед-Сафы Баязитова[378]. В глазах верующих Баязитов олицетворял рухнувший режим, ограничивавший права мусульман. Не помогло бывшему муфтию и признание им и заседателями ОМДС новой власти. Временно исполняющим обязанности муфтия стал один из трех кадиев Салихджан Урманов[379].
Казалось бы, мусульмане должны были при первой возможности ликвидировать сам институт муфтията, созданный с целью контроля над их религиозной жизнью. Но этого не произошло. Доверие к муфтияту со стороны мусульман не было утрачено, и этот институт был сохранен. К началу ХХ в. Духовное собрание воспринималось татарами Российской империи как национальное учреждение. Таким образом, даже когда непопулярный М.‐С. Баязитов возглавил ОМДС, вопрос о демонтаже института муфтията не стоял на повестке дня[380].
Вопрос о будущем Духовного собрания обсуждался на Первом Всероссийском мусульманском съезде, проходившем 1–11 (14–24) мая 1917 г. в Москве. Среди обсуждаемых на съезде вопросов были: государственно-территориальное устройство России с учетом интересов мусульман, изменения в трудовом законодательстве, реформа шариатских предписаний, касающихся прав женщин, отношение к продолжавшейся мировой войне и др.[381]
Шестого мая было принято решение о реорганизации ОМДС. В результате на базе Духовного собрания в Уфе было создано Диния назараты (министерство религии). Председателем его был избран татарский мусульманский богослов Галимжан Баруди (1857–1921). Это был первый случай в истории института муфтията в России, когда сами мусульмане выбирали своего религиозного руководителя без необходимости дальнейшего утверждения его кандидатуры органами государственной власти. Со стороны Временного правительства не последовало возражений, хотя соответствующее положение законодательства, регулировавшее процедуру назначения муфтия, еще не было отменено[382]. История Духовного собрания как общеимперского бюрократического учреждения закончилась, и на его базе была создана принципиально новая структура, призванная служить интересам национального правительства тюрко-татар.
[361] См., например, неоднократно цитировавшиеся выше работы Д. Д. Азаматова, А. Б. Юнусовой, А. Ю. Хабутдинова и др.
[362] Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России. 1985–1997 гг. М.: Российское объединение исследователей религии, 2010. С. 11.
[363] При этом, как и в Российской империи, в Советском Союзе сохранялась нетерпимость к мистическим и изуверским религиозным движениям и группам, а также к культам, не имевшим четко оформленной организационной структуры.
[364] По мнению Д. Ю. Арапова, в силу определенных внутренних и внешних факторов в 1917–1929 гг. большевистский режим воспринимал ислам как более или менее терпимую религию. Исламские религиозные учреждения, школы, духовенство и учителя избежали преследований, которые в то время обрушились на бывшую Синодальную церковь (Ислам и советское государство (1944–1990): Сб. документов. Вып. 3 / Сост., авт. предисл. и примеч. Д. Ю. Арапова. М.: ИД Марджани, 2010. С. 19).
[365] В первой половине 1920‐х гг. к служителям исламского культа относились только те лица, которые «входили в состав причтов» и лично совершали обряды. Однако с 1926 г. в эту категорию попали и муэдзины, в том числе те, которые к тому времени не служили при мечетях (Миннуллин И. Р. Мусульманское духовенство и власть в Татарстане (1920–1930‐е гг.). Казань: Изд-во Ин-та истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2006. С. 80).
[366] По словам французского советолога Александра Беннигсена, одним из первых шагов советского правительства по борьбе с исламом была отмена судов шариата и адата в 1924–1925 гг. на Северном Кавказе (Беннигсен А. Мусульмане в СССР. Париж: YMCA-Press, 1983. С. 44).
[367] «Спящая» компания (dormant company) – зарегистрированная компания, не проводящая активных операций.
[368] Валиди Тоган А. Воспоминания. Кн. 1. Уфа: Китап, 1994. С. 169.
[369] Следует отметить, что Февральская революция в России стала неожиданностью и для Ленина, который в это время находился за границей.
[370] Подробнее об этом см.: Усманова Д. Февраль 17‐го в телеграммах от мусульманского населения // Эхо веков. 1997. № 1–2 [http://www.archive.gov.tatarstan.ru/magazine/go/anonymous/main/?path=mg:/numbers/1997_1_2/06/2/]. Примечательно, что РПЦ, веками служившая опорой монархическому режиму, также приветствовала Февральскую революцию. См., например: Бабкин М. А. Священство и Царство (Россия, начало XX века – 1918 год). Исследования и материалы. М.: Индрик, 2011. С. 234–246.
[371] В постановлении Временного правительства «Об отмене вероисповедных и национальных ограничений» от 20 марта (2 апреля) 1917 г. провозглашалось равенство всех религий перед законом.
[372] Конфессиональная политика Временного правительства России: Сб. документов / Сост., авт. предисл. и коммент. М. А. Бабкин. М.: РОССПЭН, 2018. С. 28, 38.
[373] Там же. С. 35.
[374] Одинцов М. И. От государства конфессионального к государству светскому: российский путь. 1917–2017 // Свобода совести в России: исторический и современный аспекты. Вып. 14. Владивосток: ИИАЭ ДВО РАН, 2018. С. 17. Под «аконфессиональным» М. И. Одинцов понимает государство, в котором последовательно реализуется принцип «отделения» церкви (религиозных объединений) от государственных институтов. Так, например, в законе РСФСР «О свободе вероисповеданий» 1990 г. этот принцип выражен следующим образом: «Государство в вопросах свободы вероисповеданий и убеждений нейтрально, то есть не становится на сторону какой-либо религии или мировоззрения» (ст. 10). Одинцов считает, что аконфессиональное государство в России стало создаваться в марте 1917 г., его строительство было продолжено после Октябрьской революции и прервано во второй половине 1920‐х гг. в результате активизации атеистической кампании, направленной на борьбу с любыми проявлениями религии (Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 10, 24, 302).
[375] Конституционно-демократическая партия, или конституционные демократы (официальное название: Партия народной свободы, известная также как кадетская фракция в Государственной думе) – одна из основных политических партий в Российской империи в 1905–1917 гг. Либеральная позиция кадетов по вопросам свободы вероисповедания была одной из главных причин, по которой мусульманские депутаты решили заключить с ней союз в Государственной думе.
[376] Под «культурным сотрудничеством» государства и церкви М. И. Одинцов понимает «безусловное соблюдение обеими сторонами действующего гражданского законодательства, принятие со стороны религиозных объединений современных норм и принципов свободы совести, приоритета прав человека, демократии и верховенства законов светского государства, а также взаимоуважительное сотрудничество и взаимодействие государства и церквей в сфере гражданского общества, направленные на защиту общенациональных интересов и интересов и прав конкретного человека» (Одинцов М. И. Вероисповедные реформы в Советском Союзе и в России… С. 11–12).
[377] Одинцов М. И. От государства конфессионального к государству светскому… С. 19.
[378] Беккин Р. И. Баязитов Мухаммед-Сафа // Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь / Сост. и отв. ред. С. М. Прозоров. Т. II. М.: Наука; Вост. лит., 2018. С. 88. Кроме муфтия был отстранен кадий Г. Капкаев.
[379] Хабутдинов А. Ю. История Оренбургского магометанского духовного собрания (1788–1917): институты, идеи, люди. Н. Новгород: Медина, 2010. С. 192.
[380] Хабутдинов А. Ю. Российские муфтии: от екатерининских орлов до ядерной эпохи (1788–1950). Н. Новгород: Медина, 2006 [http://www.idmedina.ru/books/encyclopedia/?1409].
[381] Подробнее о съезде см.: Всероссийский мусульманский съезд. Резолюции Всероссийского мусульманского съезда, состоявшегося в Москве 1–11 мая 1917 г. Пг.: тип. «Трудолюбие» А. А. Миськевича, 1917.
[382] Присутствовавший на заседаниях Всероссийского мусульманского съезда комиссар Временного правительства по делам иностранных и иноверных вероисповеданий С. А. Котляревский заявил о «полной готовности Временного правительства удовлетворить нужды мусульман, сообразуясь с желаниями мусульманского населения» (Конфессиональная политика Временного правительства… С. 417).