Таким образом, автор Записки вроде как говорит правду, но лишь часть правды. Строго говоря, с точки зрения коммунистической идеологии, муфтии, имевшие немалое состояние, были такими же угнетателями, как и другие представители царской администрации[335]. Но автор Записки намеренно затушевал это обстоятельство, отмечая лишь следующее:
Вопрос об отделении церкви от государства ни муфтиятами, ни мусульманами до 1917 г. не ставился. Однако декрет Совета народных комиссаров РСФСР «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» 20 января (2 февраля) 1918 г. действительно был встречен с энтузиазмом значительной частью последователей ислама. Члены ЦДУМ, в том числе муфтий Фахретдин, стояли на позиции сотрудничества с советской властью. Поэтому автору (авторам) Записки было важно подчеркнуть, что положение муфтията и мусульманского духовенства в РСФСР поменялось в лучшую сторону по сравнению с тем, что было в Российской империи. Тезисно это сформулировано следующим образом: в царской России духовенство защищало народ от притеснения со стороны властей, а в советской России Духовное управление выступает естественным союзником советской власти в деле «политического и экономического освобождения мусульманских народностей востока»[337]. Автор Записки подчеркивал то обстоятельство, что муфтият содействовал «водворению необходимого спокойствия среди мусульманского населения, признанию и доброжелательному отношению к советской власти, власти рабочих и крестьян»[338]. Записка подводила читателя к следующему выводу: если при царском режиме мусульманское духовенство поднимало свой голос в защиту обездоленных, то теперь оно не может не выступать естественным союзником той власти, которая выступает от имени угнетенных масс.
Особый интерес Записка 1923 г. представляет еще и потому, что муфтий Р. Фахретдин, чья подпись стоит под машинописным текстом, был известен в дореволюционные годы своей критикой в адрес ОМДС. По мнению Фахретдина, Духовное собрание проявляло чрезмерное усердие в деле продвижения интересов русского государства в среде мусульман[339].
Другим важным элементом формируемого в советскую эпоху мифа о муфтияте стал нарратив о бесправном положении служителей исламского культа в Российской империи. Так, в проповеди, посвященной 50-летию Октябрьской революции[340], имам-хатиб Соборной мечети в Ленинграде Файзрахман Саттаров отмечал, в традиционном для того времени ключе, сколько благ получили мусульмане от советской власти. Среди прочего Саттаров коснулся роли муфтията. Он противопоставил положение Духовного собрания в царской России современному его положению в России советской. По мнению Саттарова, свидетельством пренебрежительного отношения имперских властей к исламу было то, что «для ведения религиозного дела никаких организаций не было»[341]. «Правда в 1788 году, – говорится в проповеди, – было разрешено царем[342] организовывать религиозный центр под названием Духовное Собрание ислама в гор. Уфе. Примерно сто лет спустя [в] 1872 году было разрешено создать мусульманский религиозный центр в Закавказье[343]. Однако эти организации были только формальными, потому что поставленным во главе этих центров служителям ничего не позволялось делать. Обряд бракосочетания, развод, наречени[е] имени[, –] все было в руках царского правительства»[344].
На первый взгляд может показаться, что те фрагменты Записки 1923 г. и Проповеди 1967 г., которые содержат интерпретацию истории института муфтията, категорически противоречат друг другу. Однако оба текста скорее дополняют друг друга. В Записке говорится о том, что муфтият – национальный институт, известный еще предкам современных татар, он был вновь организован уже в царское время. В Проповеди о периоде, предшествовавшем русскому завоеванию Казанского ханства, ничего не сказано, но из ее текста явствует, что создание муфтията в Уфе представляло собой некую вынужденную уступку царизма мусульманам, желавшим иметь свою религиозную организацию[345]. Это утверждение не противоречит тексту Записки, автор которой старается меньше говорить о муфтияте в имперский период и больше о муфтияте до русского завоевания. При этом Саттаров, как и автор Записки, всячески подчеркивает высокое значение Духовного собрания для мусульман. Поэтому то обстоятельство, что муфтият (или аналогичная ему организация) долгое время не создавался, ставится автором Проповеди в упрек имперским властям. Согласно же Записке, муфтият существовал у татар в XVI–XVIII вв., но нелегально, но этот нарратив либо не был известен Саттарову, либо был проигнорирован им.
Даже после 1788 г., отмечает Саттаров, муфтият не мог рассматриваться в качестве полноценного выразителя чаяний мусульман, притесняемых царизмом. Это была фиктивная организация, не обладавшая никакими правами. Духовное собрание в Уфе, согласно проповеди, не имело возможности проводить даже основные обряды, не говоря уже о том, чтобы представлять интересы мусульман перед государственными чиновниками. И только при советской власти, как утверждает Саттаров, мусульмане смогли создать организацию, которая в полной мере соответствовала их чаяниям.
Таким образом, согласно Проповеди, золотой век в истории муфтията наступил после Октябрьской революции 1917 г. В этом аспекте Записка несколько расходится с Проповедью. В Записке 1923 г. золотой период в истории муфтията пришелся на существование независимых мусульманских государств в Волго-Уральском регионе. Что касается положения муфтията при советской власти, то здесь автор Записки более сдержан. Это связано не только с тем, что Ф. Саттаров и Р. Фахретдин были представителями разных поколений мусульманских религиозных деятелей, но и с тем, что в 1923 г. было еще не вполне ясно, какие изменения в вероисповедной политике государства ожидают через несколько лет муфтият и мусульман.
В 1920–1930‐х гг. в Советском Союзе стали появляться работы, авторы которых стремились доказать, что «распространенная до сих пор в литературе и поддерживаемая мусульманским духовенством версия о преследовании русским самодержавием ислама как религии является ложной»[346]. Так, религиовед и литературовед Л. И. Климович настаивал на том, что царское правительство отнюдь не боролось с исламом как религией, а лишь выступало против «татарского феодального сепаратизма, идеологическим выразителем которого в своем большинстве все еще являлось мусульманское духовенство»[347]. Самих ‘улама’ Климович характеризует как «агентуру самодержавия»[348] и на протяжении всей работы «Ислам в царской России» пытается путем тенденциозного подбора и интерпретации фактов представить их как естественных союзников самодержавия в деле подавления народных масс у народов, традиционно исповедующих ислам. При этом в качестве угнетателей у Климовича выступает не только высшее духовенство (муфтий, кадии и др.), но и рядовые служители культа[349].
При всей ангажированности работ Климовича, в одном своем тезисе, повторяемом на протяжении всей книги, этот автор был очевидно прав: «Для нас… важна основная линия царизма в отношении к исламу как религии. Эта линия с первых же шагов русского самодержавия выражается в стремлении поставить себе ислам на службу»[350]. Советские чиновники также довольно скоро поняли, что им важно не только опираться при проведении своей политики на лояльных служителей культа из среды мусульман, но и сохранить в неприкосновенности муфтият в Уфе в качестве структуры, которая позволяла бы им контролировать религиозную жизнь верующих.
Вопрос о том, что представлял собой институт муфтията в советское время, будет рассмотрен в следующей главе.
В этой главе я рассмотрел не только саму историю муфтията в имперский период истории России, но и предпосылки для его создания.
Петр I взял за образец модель государственно-вероисповедных отношений в ряде протестантских стран Европы и попытался применить ее в России при формировании системы управления делами православной церкви. Преобразования не затронули отношения государства с мусульманами, поскольку император не считал ислам религией, полезной для интересов государства. Это была политика «религиозного прагматизма», в соответствии с которой государство (в лице монарха) поддерживало лишь те религии, последователи которых имели практическую ценность в глазах верховной власти. Полезность ислама для России оценивалась императором низко. Мусульмане олицетворяли враждебную силу, с которой необходимо было бороться как на внешних рубежах, так и в самой стране, а не привлекать их для выполнения внутриполитических и внешнеполитических задач.
Петр I и другие правители России в начале и середине XVIII в. проводили (хотя и не всегда последовательно) политику искоренения ислама и христианизации мусульманских подданных империи, ошибочность и бесперспективность которой была осознана Петербургом только во второй половине XVIII в. Беспорядки с участием мусульман в самой России и внешняя угроза со стороны Турции поставили вопрос об изменении характера государственной вероисповедной политики по отношению к исламу. Издержки, связанные с финансированием муфтията, оказались меньше издержек, сопряженных с политикой игнорирования исламской религии[351].
Признание ислама в качестве терпимой религии неразрывно связано с процессом его институциализации в общеимперском правовом пространстве. В качестве формы для такой институциализации был выбран институт муфтията. Система управления религиозными делами мусульманских подданных в России стала результатом творческой переработки институтов, существовавших во второй половине XVIII в. в Османской империи и ряде государств Европы. Определенное значение имел тот факт, что Российское государство взяло на себя обязательство не разрушать сложившуюся иерархию в среде мусульманского духовенства в аннексированном в 1783 г. Крыму.
Социальная стратификация в Российской империи и сама логика развития государственной бюрократии неизбежно вели к образованию особой группы среди мусульманских религиозных деятелей, которые выполняли бы определенные функции, предписанные законом, и пользовались бы в личном качестве или вместе со своими потомками привилегиями, предусмотренными законом. Мусульманское духовенство как отдельная группа внутри духовного сословия сформировалось в период правления Николая I.
Причина создания института муфтията заключалась в том, что государство хотело лучше контролировать духовную жизнь мусульман. Правительству казалось более удобным иметь дело с организованной структурой, включенной в систему органов власти, чем с отдельными представителями мусульман, которые полагались в основном на свой авторитет среди верующих и не нуждались в легитимации и поддержке со стороны государства (финансовой или правовой). Кроме того, расходы, связанные с созданием и функционированием муфтията, казались менее значительными, чем те средства, которые тратились на взятки и подарки для поддержания лояльности отдельных религиозных деятелей. Один из архитекторов института муфтията в России Осип Игельстром прямо писал об этом: «Сей малый расход [680 рублей серебром в год. – Р. Б.] неотменно наградится тем, что все здешние народы, магометанский закон исповедующие, познав чрез то, поелику вера в империи вашего величества уважена, будут тем более привязаны и постоянны»[352].
Главным результатом реформ Екатерины II было то, что для ‘улама’ основным источником легитимности стало определенное положение в чиновничьей иерархии, а не авторитет среди верующих. По терминологии Макса Вебера, харизматический авторитет мусульманских религиозных лидеров сменился бюрократическим[353]. Переход от одного типа к другому произошел не сразу, а занял почти полвека.
Появление и усиление института муфтията вызвало негативную реакцию со стороны Синодальной церкви и некоторых государственных чиновников. По мнению православных иерархов и миссионеров, создание Духовного собрания в Уфе дало мусульманам мощный инструмент для защиты своих прав и интересов. Возникла парадоксальная ситуация: Синодальная церковь, представлявшая государственную религию, не имела единоначалия. Вместе с тем ислам, наделенный статусом «терпимой» (то есть менее привилегированной) религии, представляло в отношениях с государством одно лицо – муфтий. В действительности же этот государственный чиновник обладал гораздо меньшими полномочиями, чем православный епископ. Не случайно первые муфтии просили верховную власть наделить их теми же правами, которыми обладали митрополиты Синодальной церкви[354].
Некоторые мусульманские религиозные деятели также отрицательно отнеслись к институту муфтията. Однако к середине XIX в. мусульмане империи пришли к пониманию, что это учреждение является тем инструментом, с помощью которого они могли бы представлять и защищать свои интересы перед государством. Через сто лет после создания Духовного собрания татары стали рассматривать его как институт, охраняющий их национальную идентичность в православном государстве. В результате присвоения татарским населением империи института муфтията возникла легенда, что он был известен предкам татар задолго до падения Казани в 1552 г. В советское время эта точка зрения была распространена в 1920–1930‐е гг. В дальнейшем она модифицировалась, и в более поздних нарративах подчеркивались одни аспекты истории муфтията и затушевывались другие. Но неизменным сохранялся основной тезис: этот институт сыграл важную роль в деле сохранения духовной культуры татарского народа. Изменения в интерпретации истории муфтията стали во многом отражением тех процессов, которые происходили в системе советских духовных управлений мусульман.
Эта точка зрения противоречила взглядам ряда советских историков, религиоведов и публицистов (Л. Климовича, А. Аршаруни, Х. Габидуллина, Г. Ибрагимова и др.), рассматривавших муфтият как исключительно колониальное учреждение, навязанное мусульманам и служившее инструментом их порабощения и угнетения.
Усилению значения ОМДС как национального института для татар способствовали также и стремление имперских властей не допустить расширения влияния Духовного собрания за пределы татарских и башкирских общин, и кадровая политика муфтиев.
По мере укрепления ОМДС и изменения характера внутренней и внешней политики в стране менялось и отношение властей к муфтияту. С 1860‐х гг. Духовное собрание стало рассматриваться некоторыми чиновниками (в основном губернаторами, возглавлявшими регионы с мусульманским населением) как институт, который содействовал сплочению последователей ислама и усилению их влияния на проживающие рядом малые народы. Поэтому во второй половине XIX в. все чаще стали звучать мнения отдельных государственных деятелей, выступавших за ликвидацию ОМДС. Но позиция министерства внутренних дел сводилась к тому, чтобы сохранять ОМДС в качестве основного партнера властей в отношениях с мусульманскими подданными империи, но при этом ограничивать его влияние границами татарских и башкирских общин.
В результате во второй половине XIX в. в России сформировалась плюралистическая система управления религиозными делами мусульман, в рамках которой одни общины находились в юрисдикции муфтиятов, а другие – военной или гражданской администрации. Был окончательно завоеван Северный Кавказ и покорена Средняя Азия. В этих двух регионах отдельные муфтияты так и не были учреждены, хотя идея институализации мусульманского духовенства поддерживалась не только мусульманами, но и некоторыми чиновниками – по крайней мере, на Северном Кавказе[355]. Перед имперскими бюрократами стояла дилемма: с одной стороны государству необходимо было иметь подконтрольные туземные элиты в лице духовенства, с другой – власти не доверяли ‘улама’ и считали, что с мусульманской ученостью неразрывно связан фанатизм[356]. Оптимальным решением для многих чиновников виделось назначение на «духовные» должности не вполне образованных, но лояльных российскому государству людей.
В Туркестане муфтият не создавался, поскольку здесь преобладала модель вероисповедной политики, которая характеризуется в научной литературе как «игнорирование ислама»[357]. Предполагалось, что без поддержки со стороны государства любых институтов, связанных с исламом, мусульманская религия исчезнет сама по себе:
Иными словами, государство в вопросе регулирования исламского сегмента религиозного рынка в отдельных регионах (Туркестане и ряде областей Закавказья, неподконтрольных Духовным правлениям в Тифлисе) придерживалось (пусть и не вполне последовательно и осознанно) принципа невмешательства – laissez-faire. Было невозможно появление крупной фирмы или фирм, но при этом действующими правилами ограничивалось число мелких участников рынка.
Проводя в жизнь политику «игнорирования ислама», имперские чиновники ошиблись в своем расчете. Произошло как раз обратное: именно в тех регионах, где не было муфтиятов до середины 1940‐х гг., ислам не только не исчез, но и сумел сохранить свое значение среди разных категорий населения вплоть до распада СССР.
Такое различие в моделях управления религиозными делами мусульман в империи можно объяснить следующим образом. В некоторых случаях государство считало издержки, связанные с созданием и поддержанием деятельности муфтията, приемлемыми, а в некоторых случаях – чрезмерными. Хорошим примером, иллюстрирующим этот тезис, является Северный Кавказ, который населен большим количеством разных народов, исповедовавших ислам. Учитывая, что не только у каждого народа, но зачастую даже у каждого села были свои адаты (обычаи), подчинение всего региона одному муфтию представлялось нецелесообразным. Это понимали и в самой Уфе, поэтому ОМДС не стремилось реально контролировать общины на территории Северного Кавказа, хотя формально даже имперские власти не отрицали, что юрисдикция Духовного собрания распространяется на этот регион[359]. История Духовного управления мусульман Северного Кавказа (ДУМСК), созданного в 1944 г., подтверждает справедливость сказанного выше. Этот муфтият функционировал только благодаря поддержке властей, и как только эта поддержка ослабла, он прекратил свое существование – в 1989 г., то есть еще до распада СССР.
Тот факт, что Духовное собрание в Уфе стало восприниматься татарами Европейской России и Сибири как национальный институт, не означал, что у них больше не осталось к нему претензий. Критику вызвали, в частности, те люди, которые становились муфтиями. С 1865 по 1915 г. власти назначали на эту должность людей, не имевших религиозного образования и не вполне компетентных в вопросах шариата. Политические и религиозные лидеры татар и других тюркоязычных народов России постепенно пришли к пониманию того, что они сами должны выбирать муфтия. Добиться этого мусульманам удалось только после падения в стране монархии.
Глава II
Институт муфтията в Советской России (1917–1991)
В данной главе я рассматриваю эволюцию института муфтията в Советской России. Как и в предыдущей главе, в фокусе моего внимания находится бывшее Оренбургское магометанское духовное собрание (ОМДС) в Уфе. Это учреждение трижды меняло свое название с момента падения монархии в 1917 г. и до окончания советской эпохи в истории России. В 1917 г. на базе ОМДС было создано Диния назараты (букв. – министерство [по делам] религии) при правительстве Национально-культурной автономии мусульман тюрко-татар внутренней России и Сибири (Милли идаре). В 1920 г. Диния назараты было преобразовано в Центральное духовное управление мусульман внутренней России и Сибири (ЦДУМ). С 1948 по 1992 г. ЦДУМ было известно как Духовное управление мусульман европейской части СССР и Сибири (ДУМЕС)[360].
[335] Например, муфтии М. Хусаинов, С.‐Г. Тевкелев и М. Султанов были богатыми землевладельцами.
[337] Ислам и советское государство (1917–1936)… С. 42.
[338] Там же. С. 43.
[339] См., например: Фәхретдин Р. Исламлар хакында хөкүмәт тәдбирләре [Меры правительства, касающиеся ислама]. Оренбург, 1907. С. 9–10.
[340] Далее – Проповедь.
[341] Цит. по: Беккин Р. И. «Укоротить хвост незаконных религиозных деятелей». Об идейной эволюции взглядов Файзрахмана Саттарова на роль «официального духовенства» в религиозной жизни мусульман России // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2018. № 4 (36). С. 302.
[342] Так в оригинале.
[343] Имеются в виду Закавказские магометанские духовные правления суннитского и шиитского учений, учрежденные в 1872 году.
[344] Цит. по: Беккин Р. И. «Укоротить хвост незаконных религиозных деятелей». Об идейной эволюции взглядов Файзрахмана Саттарова на роль «официального духовенства» в религиозной жизни мусульман России // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2018. № 4 (36). С. 302. Здесь Саттаров осознанно или неосознанно вводит адресатов проповеди в заблуждение: вопросы брачно-семейных отношений как раз находились в ведении ОМДС.
[345] Тезис о том, что учреждение ОМДС стало ответом на требование мусульман, отстаивал и мусульманский религиозный деятель из Татарстана Валиулла Якупов. По его мнению, Духовное собрание было создано под давлением Турции: «Надо учитывать: ОМДС появился не только по царской милости, его появление – это достижение в первую очередь нашего народа, для этой цели было пролито много крови, проведено немало восстаний, была подана не одна сотня петиций и обращений. По мнению Ш. Марджани, открытие ОМДС, издание печатного Корана являлись одним из условий Кючюк-Кайнарджийского мирного договора, т. е. Ш. Марджани считает, что предоставление некоторой степени свободы российским мусульманам – это вклад турецких султанов» (Якупов В. Общероссийский муфтият… С. 9). В тексте Кючук-Кайнарджийского мирного договора такие вопросы, как открытие Духовного собрания и печать Корана, не затрагиваются.
[346] Климович Л. Ислам в царской России. Казань: Иман, 2003. С. 10.
[347] Там же.
[348] Там же. С. 14.
[349] В среде татарских историков в советский период также встречалась критика муфтията и духовенства. Так, в частности, татарский писатель и историк Галимджан Ибрагимов писал о мусульманском духовенстве: «Своими „указами“, метриками, молитвами, возносимыми в мечетях за царя, в особенности же, своим духовным собранием, муфтиями, оно было крепко спаяно с самодержавием» (Ибрагимов Г. Татары в революции 1905 г. Казань: Гос. изд-во ТАССР, 1926. С. 8).
[350] Климович Л. Ислам в царской России… С. 10.
[351] Создание института муфтията не означает, что государство полностью отказалось от политики игнорирования ислама. Она продолжала проводиться, например, в Туркестане после завоевания этого региона во второй половине XIX в.
[352] Цит. по: Юнусова А. Б., Азаматов Д. Д. 225 лет Центральному духовному управлению мусульман… С. 26.
[353] Turner B. S. Weber and Islam: A Critical Study. London; New York: Routledge, 1998. P. 23.
[354] Spannaus N. The Decline of the Akhund and the Transformation… P. 220.
[355] Хотя служители исламского культа на Северном Кавказе не пользовались такими же привилегиями и льготами, как их коллеги в других регионах (в том числе в соседнем Закавказье), они, по сути, были менее зависимы от властей, поскольку их финансирование осуществлялось за счет вакфов, пожертвований верующих, платы за выполнение ритуалов и т. д. (Бобровников В. О. Создание мусульманского духовенства в России (кавказско-поволжские параллели) // Pax Islamica. 2011. № 2 (7). С. 119).
[356] Ислам в Российской империи… С. 295.
[357] Бобровников В. О. Создание мусульманского духовенства в России… С. 120.
[359] Ислам в Российской империи… С. 269. Это один из многочисленных примеров того, как неписаным правилам в институте муфтията отдается предпочтение, в то время как зафиксированные в нормативно-правовых актах положения не применяются.
[360] В 1992 г. на VI Внеочередном съезде мусульман европейской части СНГ и Сибири ДУМЕС был переименован в Центральное духовное управление мусульман России и европейских стран СНГ (в некоторых документах встречается также следующее наименование: Центральное духовное управление мусульман России и европейской части СНГ). Название стало официальным после регистрации устава муфтията министерством юстиции Российской Федерации 6 марта 1994 г. Поэтому в литературе можно встретить две даты преобразования ДУМЕС в ЦДУМ: 1992 и 1994 гг. После перерегистрации в 2002 г. – Центральное духовное управление мусульман России (ЦДУМ). В 2003 г. Таджуддин выступил с инициативой переименования ЦДУМ в Исламское центральное духовное управление мусульман Святой Руси. Однако это предложение не поддержало большинство региональных муфтиятов, входивших в ЦДУМ. Во время очередной перерегистрации в октябре 2000 г. муфтият был преобразован в Центральное духовное управление мусульман России, которое остается неизменным по сей день.