10–15 апреля 1905 г. по инициативе председателя Совета министров Российской империи С. Ю. Витте в Уфе состоялось совещание мусульманских религиозных деятелей и светской интеллигенции (около 100 участников, включая 39 имамов[302]). Одним из ключевых вопросов, обсуждавшихся на совещании, была реформа ОМДС[303]. Делегаты разработали проект изменений управления муфтията. Основным докладчиком выступил кадий Ризаэтдин Фахретдин. Он предложил учредить по примеру Османской империи пост шейх-уль-ислама (шайх ал-ислама) – единого главы всех российских мусульман, соответствующий должности имперского министра. Избираемый представителями верующих шейх-уль-ислам (с резиденцией в Санкт-Петербурге) должен был встать во главе коллегиального органа – собрания (управления), включающего кадиев[304].
За образец для реформирования структуры ОМДС были взяты духовные правления в Закавказье. В проекте Фахретдина предлагалось ввести трехуровневую систему управления: 1) низший уровень (приходское духовенство), 2) средний (губернские меджлисы, включающие кадия и двух членов), 3) высший (Духовное собрание, состоящее из муфтия и кадиев)[305].
На упомянутом совещании в Уфе свои предложения выдвигали и другие участники (Ю. Акчура, Г. Дибирдеев, Х.‐Г. Шабаши и др.)[306]. По его итогам был составлен проект, в основе которого лежали предложения Р. Фахретдина. С сопроводительным письмом муфтия проект отправили в ДДДИИ. Но дальше дело не пошло, и муфтий Султанов в дальнейшем не предпринял никаких шагов по лоббированию решений совещания среди имперских бюрократов.
Вопросы, связанные с реформированием муфтията, обсуждались и на всероссийских съездах мусульман, проходивших в Санкт-Петербурге и Нижнем Новгороде с 1906 по 1914 г. Так, на Третьем Всероссийском съезде мусульман в Нижнем Новгороде (16–21 августа 1906 г.) одной из наиболее остро обсуждаемых проблем была реформа ОМДС. В основе всех предложений, прозвучавших на съездах, лежал тезис о праве мусульман выбирать духовенство. Обсуждался также вопрос о создании пяти махкама-и-исламия (исламских судов или собраний)[307]: Оренбургского, Таврического и Туркестанского, а также двух на Кавказе. Эти учреждения, во главе которых стоял бы муфтий (или шейх-уль-ислам), должны были подчиняться главе мусульманского духовенства (раис ал-‘улама’). Подобно муфтиям, раис ал-‘улама’ избирался бы всеми мусульманами империи и представлял бы верующих перед высшей государственной властью, а также координировал бы работу махкама-и-исламия[308]. Средний слой мусульманского духовенства представляли бы коллегиальные органы: губернские и уездные меджлисы[309]. Однако, как и все предыдущие проекты по реформированию института муфтията, предложения участников съезда не были реализованы.
На Четвертом Всероссийском съезде мусульман (15–25 июня 1914 г.) значительная часть выступлений была посвящена вопросу реформы ОМДС. Съезду предшествовало совещание мусульманских либеральных деятелей (И. Гаспринского, А.‐б. Топчибашева и др.), проходившее в феврале 1914 г. при мусульманской фракции Государственной думы в Петербурге[310], где одним из обсуждаемых вопросов была реформа ОМДС. Участники совещания подтвердили свою приверженность идее автономного муфтията и избираемого мусульманами духовенства.
Среди основных докладчиков на Четвертом Всероссийском съезде мусульман был депутат Третьей Государственной думы Садри Максуди, выпускник Сорбонны. Съезд принял предложения Максуди, касающиеся таких вопросов, как избираемость руководства муфтията, предоставление равных прав мусульманскому и христианскому духовенству, передача ОМДС контроля над всеми школами и др.[311] Однако предложения Максуди, которые во многом повторяли решения Третьего Всероссийского съезда мусульман о создании единого всероссийского религиозного учреждения и избрании раиса ал-‘улама’, были отклонены[312].
Чиновники ДДДИИ были хорошо осведомлены о том, какое значение придают мусульмане реформированию ОМДС. Они понимали, что правительству нужно взять в этом вопросе инициативу в свои руки. В 1916 г. в планах МВД стояла, в частности, разработка законопроектов по следующим вопросам.
1. Об установлении новых штатов для ОМДС и Таврического магометанского духовного правления[313].
2. Об установлении единообразного порядка избрания приходского магометанского духовенства[314].
3. Об учреждении при мечетях выборных органов, в компетенцию которых будет входить решение хозяйственных вопросов[315] и др.
Эти планы содержались в «Справке о мусульманстве», подготовленной чиновниками ДДДИИ в начале 1916 г. При этом авторы документа понимали, что предлагаемые преобразования не устроят мусульман в полной мере, так как одним из главных вопросов, обсуждавшихся на мусульманских съездах и совещаниях последних лет, был вопрос об учреждении новых муфтиятов. Однако ДДДИИ по-прежнему придерживался позиции о нежелательности унификации системы управления религиозными делами мусульман в империи. По мнению чиновников, успехи исламизации и татаризации инородцев наиболее ярко проявлялись в тех местностях, которые входили в округ ОМДС и других муфтиятов[316].
Наблюдалась и обратная зависимость. Так, по утверждению уже упоминавшегося выше С. Г. Рыбакова, то обстоятельство, что муллы и ишаны были лишены какого-либо специального статуса и привилегий, непосредственным образом повлияло на снижение уровня религиозности среди мусульман Туркестана[317].
В ДДДИИ также считали нецелесообразным расчленение округа ОМДС. Такое предложение на обсуждение в Особом вневедомственном совещании по делам веры под председательством генерал-адъютанта графа А. П. Игнатьева (29 ноября 1905 – 28 мая 1906)[318] внес член Государственного совета В. П. Череванский. Он предлагал, в частности, разделить ОМДС на округа: Петербургский, Уфимский и Сибирский, которые бы пользовались определенной административной самостоятельностью от Уфы. К Петербургскому округу Череванский рекомендовал присоединить общины в Западных губерниях. Кроме того, он предлагал создать несколько новых муфтиятов: в Вильне – для польско-литовских татар, в Казани и Астрахани – для поволжских татар, в Тобольске или Томске – для сибирских татар[319]. Проект Череванского не был реализован даже частично, хотя Особое совещание нашло в нем немало полезного[320].
Предложения Череванского вновь прозвучали в ходе работы Особого совещания по выработке мер для противодействия татарско-мусульманскому влиянию в Приволжском крае в 1910 г., но и тогда не дошло дело до его реализации. В дальнейшем в ходе работы Особого совещания по мусульманским делам при МВД в 1914 г. было признано целесообразным сохранить ОМДС в прежних территориальных границах[321].
Не готово оказалось правительство и к радикальному решению другого вопроса: об отмене принципа назначаемости муфтия. Без этого любые преобразования в системе управления религиозными делами мусульман имели бы половинчатый характер.
В 1915 г. назначение муфтием ОМДС Мухаммед-Сафы Баязитова, лидера консерваторов, выступавших за абсолютную монархию, положило конец дискуссии о реформировании института муфтията в среде мусульман[322]. Как и прежде, когда встал вопрос о новом муфтии, мусульмане ожидали, что на эту должность будет назначен тот, чьи личные качества, политические взгляды и уровень образования будут соответствовать их ожиданиям. Баязитов, в отличие от своих предшественников Тевкелева и Султанова, имел религиозное образование. Однако его политические взгляды не устраивали ни мусульманских либералов, ни часть ‘улама’. Они считали нового муфтия реакционной фигурой из‐за его участия в создании в 1914 г. партии «Сират аль-Мустаким» («Прямой путь») и связей с правомонархическими кругами[323].
К 1915 г. устав «Сират аль-Мустаким» так и не был утвержден властями, и вопрос о создании консервативной мусульманской партии больше не поднимался. Это было связано со следующими факторами. Во-первых, избрание Баязитова муфтием сделало нецелесообразным существование партии. Во-вторых, сами консерваторы во главе с Баязитовым предпочитали консолидироваться вокруг Духовного собрания как общенационального института, а не на базе маленькой политической партии[324]. Целью Баязитова было создание организации, противостоящей либерально и радикально настроенным мусульманам. В свою очередь, после его назначения муфтием политические лидеры мусульман больше не рассматривали ОМДС как центр, вокруг которого они могли объединиться для защиты интересов мусульманского населения империи. Предпочтение было отдано светской национальной организации, не связанной с ОМДС[325]. Муфтий и Духовное собрание перестали играть какую-либо существенную роль в обсуждении и решении насущных проблем мусульманской уммы в стране. Муфтият перестал быть главным национальным институтом для татар[326].
Нарративы о происхождении муфтията в среде волго-уральских татар
Как видно из предыдущих параграфов, со временем институт муфтията, к которому изначально враждебно относился ряд мусульманских религиозных деятелей, стал восприниматься как исконно национальный институт если не всеми тюрками-мусульманами, то по крайней мере теми из них, кто жил в Волго-Уральском регионе. Это нашло отражение в нарративах, относящихся к XX в. и являющихся частью так называемого исламского дискурса[327].
Одним из ключевых элементов нарратива о Духовном собрании как исконно национальном институте татар Волго-Уральского региона является легенда о том, что муфтият существовал задолго до XVIII в.
Так, в частности, в сочинении «Таварих-е булгария» («Булгарские хроники»), созданном в XIX в., автор – татарский историк Хусаин Амирханов – пишет о том, что должность муфтия была известна еще в Казанском ханстве[328]. Однако такое мнение могло сложиться в результате неправильного понимания термина «муфтий», который вошел в употребление среди мусульман Волго-Уральского региона в более позднюю эпоху (конец XVIII в.). Иными словами, Амирханов мог называть муфтиями религиозных деятелей, у которых на самом деле были другие титулы и иные функции. К сожалению, не все материалы, которые могли бы пролить свет на историю религиозной жизни Казанского ханства, введены в оборот, а имеющаяся у нас скудная информация позволяет говорить лишь о том месте, которое ‘улама’ занимали в системе государственного управления.
Насколько мне известно, одно из первых упоминаний легенды о существовании муфтията у татар до 1788 г. в текстах, написанных мусульманами, относится к раннему советскому периоду, а именно к докладной записке (далее – Записка) муфтия Ризаэтдина Фахретдина, направленной в Президиум Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК)[329] от имени Центрального духовного управления мусульман внутренней России и Сибири (ЦДУМ):
В приведенном фрагменте содержится несколько важных идей.
1. Институт муфтията был известен мусульманам Поволжья и Урала задолго до русского господства, и, следовательно, Духовное собрание в Уфе не является продуктом имперской конфессиональной политики.
2. Муфтият продолжил свое существование после падения Казанского ханства в «подпольной форме», то есть выступал как оппозиционная по отношению к монархическому строю сила.
Такая интерпретация руководством ЦДУМ истории духовного управления является результатом продуманной стратегии в отношениях с высшим органом государственной власти в советской России – Президиумом ВЦИК. Перед автором Записки (возможно, это был коллективный автор) стояла задача: убедить советских чиновников «разрешить детям школьного возраста менее 18 лет обучаться группами в мектебах, мечетях и общегражданских школьных зданиях во внеурочное время мусульманской религии»[331]. Кроме того, необходимо было оградить Духовное управление от притеснений со стороны органов власти на местах (прежде всего руководства Башкирской АССР, в столице которой находилась резиденция ЦДУМ).
Автор Записки указывает на то, что институт муфтията не имеет никакого отношения к административным учреждениям царского режима, а возник еще в Волжской Булгарии (X–XIII вв.)[332]. Само это государство не упоминается, но фраза «по принятии ислама организовали свое Духовное управление» отсылает к указанному периоду.
Приводимая в записке легенда о том, что институт муфтията был создан именно в Волжской Булгарии, а не позднее (в Золотой Орде или Казанском ханстве), имеет свое объяснение. Записка была составлена в 1923 г., когда Золотая Орда и Казанское ханство рассматривались, в соответствии с традициями дореволюционной исторической науки, как враждебные по отношению к Московской Руси феодальные государства[333]. В то же время отношение к Волжской Булгарии российских, а затем советских историков в начале 1920‐х гг. было скорее нейтральным, чем враждебным.
Таким образом, тот, кто составлял Записку или консультировал ее автора (или авторов), хорошо представлял себе адресата этого документа – представителей новой власти, говоривших на языке классовой борьбы. Именно поэтому мусульманское духовенство в Записке представлено как угнетенная группа при царском режиме, а муфтият – как национальный институт, отстаивавший интересы народных масс и боровшийся с шовинистической политикой русификации, проводимой царскими чиновниками:
Автор Записки умалчивает, что муфтий и кадии получали неплохое жалование от государства и являлись представителями имперской бюрократии. В Записке говорится о мусульманском духовенстве в целом, а фактически – о муллах и других примечетных служителях культа, которые действительно материально зависели, – но не столько от общины, сколько от богатых купцов, финансировавших приход. Будучи сами представителями крестьянского сословия, муллы были тесно связаны с народными массами.
[302] Муфтий Султанов в работе совещания участия не принимал (Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 371).
[303] Подробнее о совещании см.: Загидуллин И. К. Уфимский курултай 1905 года. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2018.
[304] Хабутдинов А. Ю. История Оренбургского магометанского духовного собрания… С. 156.
[305] Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 372.
[306] Подробнее о проектах реформирования Духовного собрания на совещании см.: Загидуллин И. К. Уфимский курултай 1905 года. Казань: Ин-т истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2018.
[307] Это название было выбрано для реформированного института муфтията не случайно, так как отражало его основную функцию (по задумке его авторов): решение богословских и юридических вопросов в качестве шариатского суда.
[308] Ислам в Российской империи… С. 311.
[309] Хабутдинов А. Ю., Мухетдинов Д. В. Всероссийские мусульманские съезды 1905–1906 гг. Н. Новгород: Махинур, 2005 [http://www.idmedina.ru/books/regions/?3861].
[310] Подробнее о мусульманской фракции в Государственной думе см.: Усманова Д. М. Мусульманские представители в российском парламенте, 1906–1916. Казань: Академия наук РТ, 2005.
[311] После Февральской революции 1917 г. лидеры татарского национального движения, напротив, стремились ограничить сферу компетенции муфтията. Подробнее об этом см. Главу II настоящей монографии.
[312] Усманова Д. М. Мусульманские представители в российском парламенте… С. 133–145.
[313] Арапов Д. Ю. Императорская Россия и мусульманский мир… С. 451.
[314] Там же. С. 451. Муллы и муэдзины избирались приходскими собраниями в большей части общин, за исключением нетатарских приходов Степного края и башкирских приходов во внутренних губерниях. В первом случае приходское духовенство избиралось волостными сходами, во втором – сельскими сходами.
[315] Там же. С. 451–452. Фактически это предложение предвосхищало создание в советское время «двадцаток» – приходских советов, в чьи функции входили все хозяйственные, административные и финансовые вопросы прихода.
[316] Там же. С. 453.
[317] Рыбаков С. Г. Устройство и нужды управления духовными делами мусульман в России. Пг., 1917. С. 19.
[318] Подробнее об особых совещаниях и мусульманском вопросе см., например: Сенюткина О., Гусева Ю. Дискурс о российских мусульманах в материалах Особых совещаний 1905–1914 гг. // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2018. № 4. С. 231–254.
[319] Ислам в Российской империи… С. 298–299.
[320] Там же. С. 299.
[321] Ислам в Российской империи… С. 301.
[322] Подробнее о М.‐С. Баязитове см., например: Беккин Р. И. Баязитов Мухаммед-Сафа // Ислам на территории бывшей Российской империи: Энциклопедический словарь / Сост. и отв. ред. С. М. Прозоров. Т. II. М.: Наука: Вост. лит., 2018. С. 86–88.
[323] Подробнее об этом см.: Беккин Р. И. К вопросу о взаимодействии мусульманского духовенства с лидерами черносотенного движения (на примере Атауллы и Мухаммед-Сафы Баязитовых) // Труды Государственного музея истории религии. Вып. 17. СПб.: СПГУД, 2017. С. 237–244.
[324] Там же. С. 503–504.
[325] Там же. С. 505–506.
[326] Следует отметить, что появившиеся еще на рубеже XIX и XX вв. в разных городах империи мусульманские благотворительные общества стали играть роль выразителей и защитников интересов мусульман. Так, например, крупнейшее из них – Мусульманское благотворительное общество в Санкт-Петербурге содержало не только школу, но и неофициальный (незарегистрированный) мусульманский приход (подробнее см.: Беккин Р. И., Тагирджанова А. Н. Мусульманский Петербург: Исторический путеводитель. Жизнь мусульман в городе на Неве и в его окрестностях. М.; СПб.: Ин-т Африки РАН, 2016. С. 290–292).
[327] По определению немецкого исламоведа Рейнхарда Шульце, в понятие исламского дискурса включаются «все СМИ, институты, лингвистические утверждения и символы, которые намеренно используют вокабуляр и систему знаков, служащих для передачи исламской традиции» (Schulze R. A Modern History of the Islamic World. London; New York: I. B. Tauris Publishers, 2002. P. 9).
[328] Амирханов Х. Таварих-е Булгарийа (Булгарские хроники) / Пер. со старотатарск., вступ. статья и коммент. А. М. Ахунова. М.: ИД Марджани, 2010. С. 87.
[329] Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) – высший законодательный, распорядительный и контролирующий орган государственной власти в Российской Советской Федеративной Социалистической Республике в 1917–1937 гг.
[331] Ислам и советское государство (1917–1936)… С. 44.
[332] Сравн. с цитировавшейся выше работой Р. И. Маликова, в которой он пишет, что мусульманское духовенство в качестве отдельного социального слоя, вероятно, сформировалось еще в Волжской Булгарии (Маликов Р. И. Социальное положение мусульманского духовенства… С. 29).
[333] Подробнее о восприятии истории Казанского ханства в советской исторической науке см., например: Хамидуллин Б. Л., Измайлов И. Л., Измайлов Б. И. История Казанского ханства в трудах отечественных историков (1920–1950‐е гг.) // Научный Татарстан. 2012. № 3. С. 92–113.