По условиям договора Турция обязывалась выплатить 1,41 млрд рублей контрибуции, из которых 1,1 млрд погашались территориальными уступками – Ардагана, Карса, Батума, Баязета в Азии; Добруджи, островов дельты Дуная и Змеиного острова в Европе. В качестве вознаграждения за возвращаемую России южную часть Бессарабии территории, уступаемые турками в Европе, за исключением Змеиного острова, переходили к Румынии. Образовывалось автономное княжество Болгария от Дуная до Эгейского моря и от Черного моря до Охридского озера1013.
Граф Игнатьев, понимая, насколько велика опасность вмешательства со стороны европейских государств, настоял на быстрой ратификации соглашения. Султан ратифицировал договор 25 февраля (9 марта)1014. 16 (28) марта 1878 года состоялся обмен ратификационными грамотами, и договор вступил в силу. 21 марта (2 апреля) к болгарскому народу обратился великий князь Главнокомандующий: «Болгаре! Державные слова Августейшего Государя и Брата моего, обращенные к вам в июне прошлого года с берегов Дуная, сбылись. Российские войска, состоящие под моим предводительством, одержав блестящие победы на Дунае, в Балканах и за Балканами, ценою своей драгоценной крови завоевали вам свободу. По славному миру, подписанному 19 февраля в Сан-Стефано и утвержденному Их Величествами Императором Всероссийским и Султаном, Болгария образует самоуправляющее платящее дань княжество с христианским правительством и земским войском. Именитые из среды вашей люди, собранные по распоряжению российского императорского комиссара, выработают уставы будущего управления. Затем вы сами свободно изберете себе князя. Жители Болгарии! Приветствую вас с восходящей зарею вашего народного возрождения и с теми благами, которые волею провидения ниспосылаются вам и прекрасной стране, вами обитаемой!»1015.
С удовлетворением условия договора были восприняты только в Черногории. Сербы должны были очистить ряд захваченных в ходе военных действий территорий. Теряя их, они получали лишь надежду на территориальные вознаграждения в Старой Сербии и Ново-Базарском санджаке1016. «Я слышу, что Сербия мало удовлетворена данной ей компенсацией; и вместе с неудовлетворенной Румынией, анархической Болгарией и амбициозными греками, – с удовлетворением писал 1 марта 1878 года английский посол в Турции Лайрд политическому агенту в Сербии В. Уайту, – мы имеем перед собой замечательную перспективу»1017.
Действительно, в Сербии было весьма высоко недовольство планами создания «великой Болгарии»1018. В Белграде надеялись получить и Ниш, и Виддин (в Софии тоже), уже на момент подписания перемирия было ясно, что этот план не будет реализован1019. Не успокоило их даже то, Игнатьев отстоял переход к княжеству города Ниша с округом, и то, что по условиям Константинопольской конференции эта территория должна была войти в состав болгарской автономии, а турки вообще прежде всего выступали против увеличения Сербии1020, и ряд русских политиков, в том числе и князь В. А. Черкасский настаивали на передаче этих территорий Болгарии1021.
В итоге в Берлине Сербии передали четыре округа – Нишский, Пиротский, Враньский и Топлицкий (10 972 кв. км с населением 299 640 чел.1022). Паллиативное решение наиболее острых споров (сербам – Ниш, болгарам – Виддин), как всегда, не устроило никого1023. Ристич вообще не был настроен уступать территории, которые были заняты в ходе войны сербскими войсками1024. Дело дошло до того, что в Белграде всерьез рассматривалась перспектива военных действий против России. Впрочем, такая роскошь была в прямом смысле этого слова не по карману Белграду. Финансовые потери за 1876–1878 годы составили 240 млн золотых динаров, или 12 годовых бюджетов страны1025.
В Греции с самого начала войны на освобождение Болгарии смотрели с недоверием. «По странной аберрации мысли, – докладывал русский посол в Афинах П. А. Сабуров Горчакову еще 5 (17) апреля 1877 года, – политические группы Греции сейчас более страстно мечтают об отдаленных провинциях – Фракии и Македонии, чем о примыкающих к их границам. Когда им говорят, как это делал неоднократно мой итальянский коллега, что Кавур не так действовал, чтобы превратить маленькую Сардинию в большое государство, – они упрямо отвечают, что Фессалия и Эпир не уйдут от них, а Македонию они должны обеспечить уже теперь. „Все или ничего“ – таков нынешний девиз г-на Трикуписа»[12]. Неудивительно, что «сан-стефанскую Болгарию» в Афинах также расценили как угрозу собственной великой национальной мечте. Греческие общества повсюду, где это было можно, начали сбор подписей под петициями против условий договора10261027.
Характерно, что греки, в основном населявшие тогда Сан-Стефано, холодно приняли русские войска1028. Под влиянием острейшей критики общества правительство королевства 31 января 1878 года приняло решение вторгнуться в Фессалию. 2 февраля греческие войска и иррегулярные части – около 8 тыс. чел. – пересекли турецкую границу. В Фессалии и на Крите начались волнения. Европейская дипломатия сделала все возможное для того, чтобы оказать давление на Афины и Константинополь, чтобы избежать разрастания кризиса. Британские политики сделали все возможное для успокоения региона и создания греко-турецкого диалога под контролем Лондона1029.
В конечном итоге на Сан-Стефанский договор в Афинах отреагировали реформой армии и введением в ней двух дивизий (ранее самым крупным подразделением был батальон)1030. В ноябре 1878 года в Греции была введена всеобщая воинская повинность (реально начала действовать с 1 января 1880 года)1031. Что касается позиции Румынии, то Бухарест был недоволен уступкой Бессарабии (хотя румынская сторона была давно и ясно предупреждена о неизбежности этого решения1032), потерю которой, по мнению румынской общественности, не компенсировал выход к Черному морю в районе Добруджи, никогда не входившей в состав Дунайских княжеств Молдавии и Валахии.
Договор, безусловно, был восторженно встречен огромной массой болгарского крестьянства и духовенства, поднесшего Александру II от имени народа благодарственный адрес со следующими словами: «Ваше Императорское Величество! Великое событие совершилось, воскресла Болгария! Камень, ряд веков заграждавший выход из ее мрачного гроба, в течение столетий не раз силились отвалить Твои славные предки, Государь; их народ проливал при этом потоки своей благородной крови, но по неисповедимым судьбам Божиим могила не отверзалась! Однако болгарский народ не переставал веровать, что солнце его освобождения взойдет на далеком севере, что настанет час – и не иначе как оттуда Господь пошлет своего ангела спасти свой заживо погребенный народ. И не тщетно было чаяние это. Час пробил, и явился ты, Божественный избранник, уже увенчанный великим титулом Царя-Освободителя. Ты собственными руками во главе Своего братского нам народа кровью его, кровью своею совершил новое, беспримерное по величию своему жертвоприношение, и – могильный камень отвалился!.. Упоенные восторгом, вновь восклицаем: свершилось, Болгария воскресла!»1033.
Это были искренние слова, и вряд ли будет преувеличением утверждение, что их разделяло абсолютное большинство болгар, но одновременно национальная интеллигенция весьма негативно отнеслась к потере Добруджи, считая Дунай единственно справедливой болгаро-румынской границей. Серьезные претензии выдвигались болгарской общественностью и в отношении Адрианополя и Салоник, оставшихся в Турции. Игнатьев, кстати, еще до начала переговоров считал присоединение этих городов к Болгарии невозможным из-за сопротивления великих держав1034, кроме того, на оба города претендовали и греки. Значительное недовольство вызвала в Болгарии и передача Сербии Ниша. Подобный перекресток национальных мечтаний, каждое из которых имело под собой большее или меньшее историческое, культурное или этнографическое обоснование (весьма типичное явление при строительстве национальных государств на постимперском пространстве), вел к росту противоречий между балканскими странами и росту претензий к России в будущем.
Непосредственная реакция на условия Сан-Стефано последовала со стороны великих держав, и прежде всего она проявилась в резком противодействии им. Еще 23 января (4 февраля) 1878 года Дерби заявил русскому послу, что Болгария должна быть разделена на две части, «чтобы избежать автономии у ворот Константинополя»1035. Лондон весьма беспокоила и перспектива изменения границ в Малой Азии, но в центре его внимания все же оставалась Болгария. Британское правительство стремилось при любых обстоятельствах сохранить контроль султана над Балканским хребтом как естественной оборонительной турецкой позицией в случае новой войны с Россией1036. «Канцлер сегодня прямо заявил, – отметил 2 (14) марта Милютин, – что не ручается за сохранение мира и что надобно быть готовым на все. Англия так и лезет на неприятности, как будто ищет поводов к размолвке»1037. Весьма серьезно изменилось и поведение Дунайской монархии.
Австро-Венгрия заявила о нарушениях основных принципов Рейхштадтского соглашения и Будапештской конвенции. Уже 5 (17) марта русский посол в Вене докладывал в Петербург: «…монархия Габсбургов считает себя задетой созданной нами Болгарией с двух сторон – политической и торговой… Если я правильно понимаю, это значит, что Австрия не собирается уступать другим торговые пути в Западной Турции, особенно железную дорогу из Салоник как прямой выход для продукции Центральной Европы по Суэцкому каналу, или допустить, чтобы Болгария стала таможенной областью, чьи высокие тарифы затруднили бы австро-венгерский экспорт»1038. 11 (23) марта Н. П. Игнатьев получил высочайшее повеление отправиться в Вену «для выяснения притязаний графа Андраши и отношения к нам австро-венгерского правительства». Через три дня он был уже в столице Дунайской империи, где был принят ее канцлером и императором. С самого начала стало ясно, что австрийцы недовольны тем, что они считали нарушениями предвоенных соглашений с Россией1039.
Наиболее непримиримо был настроен Андраши, в то время как Франц-Иосиф хотел избежать конфликта. Он даже заявил Игнатьеву, что считает близость интересов Австро-Венгрии и Великобритании «вековым предрассудком, ничем не оправдываемым»1040. Тем не менее все без исключения австрийские государственные деятели выступали за созыв конгресса для обсуждения последствий русско-турецкой войны, за право на ввод своих войск в Боснию и Герцеговину, против территориального расширения Черногории вообще и за расширение Сербии только в сторону безусловно болгарских земель и против создания «великой Болгарии». В отношении последней Игнатьеву удалось убедить Андраши, что условия Рейхштадта и Будапешта касались недопущения нового славянского государства в Боснии и Герцеговине, но не в Болгарии. Согласие канцлера было обусловлено сокращением территорий Болгарского княжества. К 15 (27) марта Игнатьеву с большим трудом удалось согласовать русские и австрийские позиции1041.
Не менее решительно, чем Австро-Венгрия, была настроена и Великобритания. 27 марта 1878 года британское правительство пришло к выводу о невозможности распространения границ нового автономного княжества до Эгейского моря, так как на его побережье проживает «значительное греческое население». Что касается черноморского побережья Болгарии, то по мнению Солсбери, там также доминировали мусульмане и греки1042. В ответе Горчакова, данном 28 марта (9 апреля), высказывалось недоумение по поводу протестов британского правительства. Действительно, протестуя против реализации русской программы, оно не предлагало собственной. Впрочем, и некоторые протесты, и особенно от Солсбери, также вызывали недоумение. Ведь сам он на предвоенной конференции в Константинополе согласился с почти такими же границами болгарской автономии, которые теперь вызывали у него сомнения. Все протесты британского представителя тогда сводились к желательности разделения этой автономии на две части1043.
Кроме того, как не без иронии отметил русский канцлер, если Англия хотела уберечь Турцию от последствий войны, то ей всего лишь нужно было бы присоединиться к России, в первый раз во время Берлинского меморандума, а во второй – когда Лондону предлагались совместные с Россией и Австро-Венгрией демонстрации с целью принудить султана к реформам в его христианских провинциях1044. Что касается договоров европейского значения, к которым постоянно апеллировал Лондон, то есть к Парижскому трактату 1856 года и Лондонской конвенции 1871 года, то Горчаков напомнил, что они были многократно нарушены – сначала турецким правительством, не выполнившим свои обязательства по отношению к христианским подданным, потом – образованием единого государства из Дунайских княжеств, затем – самим актом созыва Константинопольской конференции, формально являвшейся вмешательством во внутренние дела Оттоманской империи, и, наконец, вводом английской эскадры в Мраморное море1045.
Мир на грани войны
Посылка английских броненосцев в Мраморное море, экстраординарный рост военных расходов в Австро-Венгрии, двусмысленная позиция Германии – в общем, закономерные последствия неудавшейся молниеносной войны, – все это говорило о вероятности новой войны.
12 (24) марта 1878 года вызванный в Петербург Тотлебен был принят императором, результатом их длительной беседы в Инженерном замке стала Всеподданнейшая записка «О захвате Босфора», поданная генералом Александру II 17 (29) марта. Для того чтобы не допустить английский флот в Черное море, предлагалось:
1) захватить ударом с тыла все турецкие укрепления от Буюк-дере до Черного моря;
2) выставить в проливе минные заграждения (для чего 500 мин было отправлено в Одессу и подготовлено к отправке еще 300 мин);
3) установить на возвышенностях дополнительные батареи на 50 мортир (24 шестидюймовых, четыре восьмидюймовых, 22 девятидюймовых), которые могли бы поражать палубы броненосных судов потенциального противника.
Мортиры предполагалось доставить из прибрежных черноморских укреплений России. Возможность овладения восточным берегом Босфора оценивалась как низкая, выполнение данной задачи потребовало бы массу времени и поэтому откладывалось на более поздний период. Армия должна была обеспечить создание сильного плацдарма на Босфоре, укрепленного как с моря, так и со стороны суши. Вся тяжесть перевозок ложилась на суда РОПиТа1046.
Это была в высшей степени рискованная программа, выполнение которой в первую очередь зависело от того, удастся ли обеспечить скрытую переброску тяжелой артиллерии и мин из Одессы и Севастополя под Константинополь. Британский флот уже стоял в Мраморном море, и сомнительно, что подобные действия прошли бы незаметно и не вызвали бы ответной реакции, как, например, занятие позиций у угрожаемых участков турецкой обороны или ввод части кораблей в Черное море. С другой стороны, состояние русской армии под турецкой столицей было далеко не идеальным. Сразу же после перехода через Балканы санитарное состояние армии стало ухудшаться.
Переполненный войсками Сан-Стефано превратился в болото грязи. Дачный городок, рассчитанный на приезд на летние купания 2–3 тыс. чел., принял 40-тысячную армию. В домах не было печей и каминов, что в начале года не делало проживание в них безопасным1047. Простуды, горячки и антисанитария были естественным следствием. В турецкой армии сыпной тиф был почти повальным явлением. Пленные и раненые турки, беженцы, – все они привносили болезнь в русские ряды. При остановке под Константинополем она стала быстро распространяться.
С марта 1878 года, то есть практически сразу же после окончания боевых действий, тиф принял характер эпидемии. На каждый полк ежедневно приходилось по 34–40 заболевших. Пришлось развернуть три военно-временных госпиталя по 1 тыс. коек в каждом. Отсутствие канализации и достаточного количества источников чистой воды вызвали затем и всплеск малярии и желудочных заболеваний. Распространение болезни становилось опасным фактором, с которым вынуждены были считаться военные: если в марте заболело 390 чел., то в апреле уже 1648, в мае – 5733, в июне – 19 333 чел. Для перевозки раненых пришлось фрахтовать русские, австрийские, французские пароходы. Армия была серьезно ослаблена, эпидемии пошли на спад только к концу июня, когда на полк в среднем ежедневно приходилось по пять-шесть заболевших. Всего же по сентябрь 1878 года с Балканского полуострова было эвакуировано морем 268 больных офицеров и 63 711 солдат1048.
Итак, русские силы на Балканах находились в весьма уязвимом положении. 2 (14) апреля, после доклада приехавшего из Сан-Стефано генерал-лейтенанта кн. А. К. Имеретинского, Милютин отметил: «Сегодня утром, когда мы собрались в кабинете Его Величества (кн. Горчаков, Тотлебен, кн. Имеретинский и я), Государь говорил уже совсем иначе о возможности захвата нами Босфора. Он увидел, что дело это не только не легкое, но даже едва ли возможное при настоящих обстоятельствах. В случае же, если мы отойдем хотя на шаг назад, мы должны совсем уже отказаться от этого предположения и, впустив англичан в Черное море, едва ли будем в состоянии удержаться за Балканами. Тотлебен справедливо заметил, что в случае малейшей неудачи под стенами Константинополя (где турецкая армия быстро формируется и умножается) положение наше может сделаться критическим»1049.
Турки постепенно приходили в себя после поражений начала года. После заключения мира, вспоминал офицер русской гвардии, «точно грибы после дождя, выросли новые и новые укрепления»1050. Наступать турецкая армия, конечно, не смогла бы, но оборонять прекрасные позиции под Константинополем, которые она так лихорадочно укрепляла, имея за своей спиной английские броненосцы, – на это турки были вполне способны. К концу мая турецкие силы насчитывали здесь около 100 тыс. чел.1051
Разумеется, опасность со стороны Великобритании и Австро-Венгрии требовала усиления контроля над Дунаем, через который проходили все пути снабжения русской армии на Балканах. Дунайская линия была в известной линии обеспечена – после заключения перемирия минные заграждения по Дунаю были сняты и остатки турецкой флотилии вышли в Черное море. В начале мая 1878 года русские минеры вновь приступили к минированию устья у Сулина и Тульчи, а также среднего течения реки у Виддина на случай войны с Англией и Австро-Венгрией1052. Этой угрозой проблемы не ограничивались.
Положение ухудшалось тем, что надежда на лояльное поведение Румынии была невелика. По условиям Сан-Стефанского мира она получала значительную часть Добруджи, населенную, кстати, преимущественно болгарами. За реальный выход к Черному морю Бухарест должен был уступить России часть Бессарабии, отторгнутой от империи в 1856 году по условиям Парижского договора. В Румынии предпочитали приобретать, не теряя. Угроза выступления румын на стороне англо-австро-турецкой коалиции была реальной. Если бы это произошло, Балканская армия оказалась бы изолированной в Болгарии. Подвоз боеприпасов по морю исключался – там господствовал бы английский флот. В такой ситуации опасение того, что начнется вторжение австро-венгерской армии из Трансильвании в Румынию (если бы она даже захотела остаться в союзе с Россией) к низовьям Дуная, было закономерным.
Для парирования этой угрозы предполагалось сформировать Юго-Западную армию. 8 (20) июля 1878 года Обручев был назначен начальником ее Полевого штаба1053. Это было лестное и очень высокое назначение. Командовать армией должен был великий князь Александр Александрович – наследник-цесаревич. На этот раз возражений против кандидатуры Обручева не последовало. Новую армию планировали развернуть против Австро-Венгрии, то есть против основного вероятного противника на континенте. Она должна была захватить карпатские перевалы на территории Румынии, вторгнуться в Северную Трансильванию и Восточную Галицию и поставить под контроль перевалы в Лесистых Карпатах1054.
[12] Харилай Трикупис (1832–1896), греческий государственный деятель. Образование получил в Афинах и Париже. С 1852 года – атташе посольства в Лондоне, с 1863 года – поверенный в делах в Великобритании. В 1865 году провел переговоры о передаче Греции Ионических островов, в 1866 году – министр иностранных дел. Лидер греческой радикальной партии, премьер-министр (1875–1876), министр иностранных дел (1877–1882), премьер-министр (1882–1885; 1886–1895).