Так как Лобанов-Ростовский заранее испросил аудиенцию у султана, Обручев вместе с послом России был принят в день приезда генерала – 21 апреля, в 4 часа дня во дворце Илдис. После передачи Абдул-Гамиду письма Александра II и устных протокольных заверений в дружбе императора к султану Николай Николаевич перешел к цели своей миссии1114. Основная мысль речи Обручева перед Абдул-Гамидом сводилась к тому, что никто не оспаривает прав Турции на ввод войск, но ситуация в провинции такова, что и Россия, и Турция должны консолидировать успокоение Румелии. Реализация права султана может вызвать события с тяжелыми последствиями для двух стран. Обручеву вторил Лобанов-Ростовский.
Ответ султана был официально вежлив и предупредителен. Он заявил, что не хочет тревожить спокойствия Румелии. Разговор с султаном был долгий, однако добиться чего-нибудь конкретного от Абдул-Гамида, как отмечает Лобанов, было невозможно1115. Сразу же по окончании аудиенции Обручев и Лобанов-Ростовский оправились вновь повторять свои аргументы в пользу сохранения спокойствия в автономной провинции перед Хайреддин-пашой. Он оказался в состоянии внять этим доводам, подчеркнув, что Порта не отказывается от юридического права на ввод войск. Лобанов-Ростовский предложил, чтобы позиция визиря была оформлена официальным образом. Этот официальный, хотя и временный отказ и должен был довести до населения провинции Обручев. Хайреддин-паша предложил отложить решение вопроса под предлогом необходимости его обсуждения со своими коллегами. На следующий день был собран совет министров, принявший решение, одобренное султаном, о временном отказе Порты от планов размещения войск на Балканах и в Восточной Румелии1116.
С октября 1875 года Турция пребывала в тяжелейшем финансовом положении, в марте 1876 года ее правительство вынуждено было приостановить выплату по большинству обязательств и было перед войной почти формально признанным банкротом1117. Баланс 1877 года выявил государственный долг в 5,5 млн фунтов – 71 % активов казначейства1118. Это сразу же сказалось на экономике страны и внешней торговле. Постоянно растущие в 1857–1873 годах показатели экспорта (на 6,2 % в год) и импорта (на 5,2 % в год) остановились и упали в 1879–1899 годах до 2,7 % в первом и до 2,5 % во втором случае. В абсолютных цифрах вывоз в 1870–1872 годах составил 19 431 млн лир, в 1880–1882 годах – 15 181 млн лир. Даже в 1890–1892 годах экспорт составлял 17 929 млн лир, уровень 1870–1872 годов был превышен только в 1900–1902 годах – 20 311 млн лир. Схожая закономерность просматривалась и по ввозу: в 1870–1872 годах – 19 431 млн лир; в 1880–1882 годах – 15 181 млн лир; в 1890–1892 годах – 17 929 млн лир и только в 1900–1902 годах – 151 181 млн лир1119.
После войны и обязательств выплачивать контрибуцию почти в 800 млн франков положение не улучшилось – страна стала полным финансовым банкротом. Сверхнапряжение войны привело к упадку сил в прямом и переносном смысле. Турция не могла содержать армию в 700 тыс. чел, и уже в 1878 году, после заключения перемирия, она быстро сократилась до 250 тыс., и только к концу года, после возвращения пленных, численность ее выросла до 300 тыс. чел.1120 Усиливать ее дальше не было возможности. После 1878 года в течение двух лет войска не получали жалованья1121. С сентября 1881 года начались переговоры Турции со своими основными кредиторами по вопросу о внешнем долге1122. 20 декабря 1881 года она вынуждена была пойти на соглашение по введению особой администрации Оттоманского долга (Мухарремский декрет)1123. Константинополь не мог рисковать миром.
23 апреля Обручев отправился в Филиппополь. Через два дня он достиг центра Румелии. В центральном соборе города Николай Николаевич прочел обращение Царя-Освободителя к населению на русском языке, после чего оно было повторено Экзархом по-болгарски1124. После этого Обручев произнес речь1125. Болгары теперь, заявил он, не только полные хозяева своего дома и своего труда – «отныне от вас самих будет зависеть подготовить себе цветущую будущность»1126. Россия сделала для этого все, что могла. Задача болгар – не растерять полученное, не допустить волнений, не дать повод туркам для ввода войск, не дать Европе аргументов для объяснения и защиты этих действий Турции. «Отныне ваше положение прочно; пользуйтесь его благами без всяких опасений, благодарите за них Творца, благодарите русский народ и храните навсегда неизгладимую благодарность к Великому Царю-Освободителю нашему. Помолимся же о сохранении и продлении драгоценнейших дней Его!»1127 После молебна о здравии и долголетии Александра II Обручев встретился с делегатами всех округов Румелии. 26 апреля Церетелев докладывал Лобанову: «Впечатление, произведенное словами Обручева, весьма сильное»1128. Войска и дружинники взяли на караул при приближении поезда, а показавшегося в окне вагона Обручева приветствовало оглушительное «Ура!». Обручев долго общался с людьми, утешал их, давал советы и закончил свою речь словами: «Если на вас нападут, отразите нападение, таким молодцам не трудно справиться не только с башибузуками, но и с настоящими турецкими войсками, но свято соблюдайте границу, чтобы вас не могли в свою очередь обвинить в ее нарушении»1129.
Цель миссии Обручева была достигнута. Болгарские революционеры не осмелились пойти на вооруженное выступление, а турки так и не ввели в Румелию свои войска. «Миссия Обручева, – считает Козменко, – завершила серию сложных переговоров русской дипломатии в Лондоне, Царьграде и Петербурге»1130. Полностью соглашаясь с этим заключением, хочу отметить, что 15 мая 1879 года1131, в день возвращения Обручева в Петербург, для него был завершен период жизни, связанный с Освободительной войной.
Период этот начался 15 сентября 1876 года вызовом Николая Николаевича в Ливадию. За два года и восемь месяцев значительно изменилось положение Обручева: он вошел в военную и государственную элиту России не как консультант, не как протеже военного министра. Правота и способности Николая Николаевича были опробованы войной, – что позволило ему занять достойное место рядом со своим монархом, войти в круг лиц, принимающих важнейшие политические решения в момент резкого усиления влияния военных при дворе и в стране. Это был период напряженной работы, которой Николай Николаевич никогда не боялся. Он продолжал жить почти по афоризму Мольтке: «Быть больше, казаться меньше».
Глава IV
На взлете. – Начальник Главного штаба. – Международная обстановка в начале и середине 1880-х. – Планирование в новых условиях. – Дорога к русско-французскому союзу. – Обручев и военная составляющая русско-французского сближения. – Начало нового царствования. Новый курс. – Босфорский проект. Последние попытки Обручева. – 1895–1897. Отказ от Босфорского проекта. – Завершение службы. Отставка
На взлете
Период с лета 1879-го по весну 1881 года – особенный отрезок жизненного пути Н. Н. Обручева. Он становится фигурой, чье реальное влияние на политику страны превысило значение и возможности занимаемой им должности. Война все расставила по своим местам. С Обручевым стал считаться Д. А. Милютин, император начал поручать ему ответственные миссии. К его словам внимательно прислушиваются, он привлекает внимание иностранных дипломатов – верный признак политического влияния военного. Эти неполные два года готовили появление нового начальника Главного штаба.
Кроме поездки в Константинополь и Восточную Румелию, 1879 год был отмечен еще одним важным событием в жизни Обручева. Это событие открывает лично для Николая Николаевича новый период, новое важное направление его деятельности – военно-политические контакты с Французской республикой.
Вообще с Францией Обручев был тесно связан лично. Он часто бывал в этой стране и, судя по всему, относился к ней с приязнью. Как правило, здесь, на юге Франции, в департаменте Дордонь, в небольшом родовом имении жены – замке Жор, там, где Обручев сделал предложение Марии Николаевне в 1862 году, чета Обручевых проводила один-два месяца в год под осень. Николай Николаевич любил лично заниматься садоводством и виноделием1132.
Однако личная приязнь, судя по всему, не перерастала у Обручева в политические симпатии, ибо первые порождаются чувствами, вторые основываются на расчетах. Франция, по этим расчетам, оставалась государством, преимущества союза с которым не компенсировали существенного ухудшения отношений с Германией. Кроме воспоминаний о блестящих победах германского оружия в 1870–1871 годах, которые были весьма свежи в 1879 году, существовал целый ряд других соображений, не терявших значимость как минимум до начала ХХ века. Мобилизационные ресурсы Франции слабели. Население ее почти не росло. Если в 1869 году оно составило 38 400 000 чел., то в 1896 году – 38 500 000 чел.1133, а в 1903-м и 1906 годах соответственно 39 100 000 и 39 250 000 чел.1134 За период с 1886-го по 1896 год в 2/3 департаментов Франции население сократилось1135. Совершенно иную картину представляла бурно развивающаяся Германия. В 1871 году ее население составило 41 000 000 чел., а в 1896 году – 52 250 000 чел.1136, в 1910 – 67 500 000 чел.1137
Не лучше обстояло дело и с французской армией – отмененная при Бурбонах всеобщая воинская повинность была вновь введена только после Седанского разгрома в 1872 году1138. Вряд ли у русского военного могла вызывать симпатии и политическая система III Республики – особенно ее политическая нестабильность. С 1871-го по 1900 год во Франции военные министры сменялись 32 раза. При этом три лица занимали эту должность два раза, одно – три раза, так что 27 лиц были в этот период военными министрами Франции, из них более одного года этот пост занимало десять человек, и лишь один – Шарль де Фрейсине (штатский!) – пять лет (1888–1893). Шесть министров были гражданскими лицами, остальные – профессиональными военными1139. Напомню, что начальник генерального штаба во Франции подчинялся военному министру. Генерал, подчиненный адвокату! Все это вряд ли могло убедить кадрового русского военного в союзоспособности Франции, ценности и надежности союза с ней.
Но летом 1879 года Обручев впервые отправился во Францию для того, чтобы присутствовать на маневрах французской армии. Командировка эта носила важный характер. После Берлинского конгресса Россия с недоверием и опаской начинает анализировать положение дел во Франции. Французы смотрели на Россию с надеждой. Русская военная делегация оказалась в центре предупредительного внимания: «Нам все показывали, за нами ухаживали, от нас ничего не скрывали», – пишет Н. Н. Обручев в своем кратком отчете1140. Сам Обручев, как глава русской военной делегации, присутствовавший на маневрах, был награжден Большим офицерским крестом ордена Почетного легиона1141.
В Европе в этот год вообще очень активно «маневрировали». «Военный сборник» не без оснований отмечал, что 1879 год «…для больших европейских армий, кроме английской, был годом мирной деятельности на почве всесторонней подготовки к войне»1142. В маневрах французской армии, за которыми наблюдал Обручев, принимали участие семь корпусов и две отдельные кавалерийские дивизии. Маневры продолжались 13 дней1143. Это была внушительная демонстрация возрождающейся военной мощи.
Тем не менее Обручев резко отрицательно оценил перспективы и выгоды союза с Францией, и прежде всего из-за внутренней ее нестабильности: «Посещая часто Францию, я никогда не видел ее в таком положении, как ныне. Смятение в умах невероятное. Желали-желали республики: но стали в ее главе буржуа-адвокаты, и для большинства общества она сделалась противной, ненавистной»1144. Ни многолетний глава МИД В. Г. Ваддингтон, ни лидер республиканцев Л. Гамбетта, по мнению Обручева, не пользуются доверием и поддержкой страны. С амнистией и возвращением ссыльных растет опасность «коммунистических движений»1145. Политический строй Франции нестабилен.
Начало 1879 года подтверждало правильность выводов Обручева – в январе произошел очередной конфликт президента Республики маршала Патриса Мак-Магона с палатой депутатов (320 республиканцев и 210 монархистов). Он вынужден был подать в отставку, и Третья республика обрела второго президента – республиканца Жюля Греви. Обручев считал, что новое французское правительство думает только об улучшении своих отношений с Германией и больше всего дорожит дружбой с Англией: «По временам оно обращается и в нашу сторону с мыслью, не пригодится ли все в случае опасности! Но пока оно не уверено ни в себе, ни в нации, с ним едва ли возможно установление каких-либо прочных связей. Почва слишком зыбка и работать на ней можно лишь с крайней осторожностью»1146.
Таким образом, в начале пути, который через дюжину лет приведет Обручева к листу военной конвенции с Францией, он энергично выступил против этого союза. Свидетельство Бисмарка о «французской» интриге, в которую якобы вошли после Берлина Горчаков, Ванновский и Обручев1147, явно не выдерживает критики, хотя антигерманские настроения Николая Николаевича, человека, который в 1878 году, до заключения Сан-Стефано, считал необходимым предварительным условием мира с Турцией занятие Босфора и Дарданелл1148, то есть стоявшего на более радикальных позициях, чем Игнатьев; антигерманские настроения такого человека после Берлинского конгресса не вызывают сомнения. Однако эти настроения отнюдь не делали Обручева сторонником ненадежного в его глазах союза. Сведения о профранцузских настроениях Обручева в 1879 году, о которых упоминает Бисмарк, имеют ненадежное, на мой взгляд, происхождение.
Министр иностранных дел Франции полуофициальным образом информировал Бисмарка о том, что он, Ваддингтон, отвергнул предложенный ему Россией союз, а Обручев во время пребывания во Франции пытался «завязать связи с французским правительством… Обручев положительно отвергает это ложное на него показание Ваддингтона…»1149
История с маневрами имеет в качестве источника того же Бисмарка и австро-венгерского канцлера Андраши. Александр II вовсе не стремился к ухудшению отношений с Германией, а без санкции императора предложения, приписываемые Обручеву, просто не могли иметь место. В пользу французского союза не высказывался и Милютин – самый влиятельный из русских министров в период 1879–1881 годов. Даже такой известный франкофил, как кн. Горчаков, придерживался политики «свободных рук»1150. С другой стороны, немцы и австрийцы шли к заключению союза, которое состоялось 7 октября 1879 года. В этой ситуации Бисмарку крайне выгодны были любые, пусть и фальшивые, свидетельства о сближении России и Франции, поскольку они оправдывали поворот в сторону ухудшения традиционно дружественных русско-германских отношений. Таковые свидетельства, естественно, нашлись в изобилии.
8 сентября 1879 года гр. Андраши упомянул в разговоре с германским послом в Вене принцем Генрихом фон Рейссом, что Петербург активно ищет себе союзников в Париже и Риме. Рейс немедленно телеграфировал об этом в Берлин. 10 сентября Бисмарк сделал соответствующий запрос послу Германии в Париже кн. Хлодвигу Гогенлоэ. Тот отвечал: «Прямых предложений касательно русско-французского союза сделано не было. Но возможны намеки в частных беседах между Ваддингтоном и русскими дипломатами. Россия также работает в пользу союза при помощи преданных ей газет „France“ и „Estafette“, а так как Ваддингтон не склонен к такому союзу, то и против министра»1151. Ваддингтон, министр иностранных дел Франции, которого метко называли англичанином по рождению и пруссаком из страха, опять-таки по словам Бисмарка, сообщил ему о русском зондаже (любопытно, что сам Ваддингтон позже неоднократно отрицал приписываемые ему утверждения, будто русские искали союза с Францией)1152.
Бисмарк цинично сравнил поведение французской дипломатии с добродетельной женой, «которая говорит своему мужу, если кто-нибудь делает ей неприличные предложения»1153. Естественно, что подобные действия правительства Франции не усиливали профранцузских настроений ни Обручева, ни Милютина, который отметил в своем дневнике: «…становится гадко, до чего унизилась ныне Франция»1154.
3 октября 1879 года Обручев вернулся из Франции. Личность генерала, державшегося в тени, вызвала интерес Бисмарка. Германский посол в России генерал фон Швейниц, упоминавший имя Обручева до 1879 года два-три раза, теперь обращает на него пристальное внимание. В Берлин отправляется характеристика на Николая Николаевича, которая была потеряна в канцелярии германского канцлера по оплошности одного из чиновников1155. Швейницу пришлось повторять свой отзыв об Обручеве, судя по всему, сводившийся к следующему: «Эта выдающаяся личность еще 14 лет назад, когда я сюда приехал, стояла на хорошем счету как преподаватель Академии Генерального штаба и автор военно-статистических трудов… Осенью 1876 года я встретил его в Императорском лагере в Крыму, где он представил план для турецкой войны. Говорят, что граф Милютин, который не любит видеть значительных личностей ни в своем кругу, ни в кругу императора, побыстрее отослал генерала. Последний, как известно, был отослан с тяжелой миссией в Вену и решил ее к общему удовлетворению. Он заключил там секретную конвенцию, которая имела отношение к снабжению русской армии, если бы она пересекла Дунай. Когда война в Малой Азии летом 1877 года приняла неблагоприятный оборот, генерал-лейтенант Обручев был послан туда, и многие утверждают, что наступившее вслед за этим улучшение ситуации являлось результатом его советов. Оттуда он был переведен в Ставку в Плевну, но приехал он туда лишь после принятия решения. Его последняя миссия привела его в Константинополь и Восточную Румелию. Там он должен был убедить султана, чтобы он не занимал балканскую границу, а здесь он должен был призывать христиан к спокойствию. И то, и другое на сегодняшний день ему удалось. Генерал-лейтенант Обручев возглавляет так называемый „Ученый комитет“, который, в частности, занимается сбором материала о зарубежных армиях и его обработкой»1156.
Выполняя приказ Бисмарка, Швейниц собирал информацию о поездке Обручева во Францию. Воспользовавшись пребыванием в Петербурге посла России в Париже ген. от инф. князя Н. А. Орлова, Швейниц поднял этот вопрос в личной беседе с ним. Ответ прозвучал успокаивающе: «Посол сказал мне (то есть Швейницу. – О. А.), что ничего нового о ней (то есть о миссии Обручева. – О. А.) он не знает, кроме того, что этот женатый на француженке генерал присутствовал на маневрах и без того общался много с французами, но, правда, лишь в близких его жене кругах, которые принадлежат к оппозиции. Политических поручений у генерала не было, и у него не было никаких контактов с министром Ваддингтоном, и подозрение Бисмарка, которое, впрочем, основано на замечаниях нашего (то есть германского. – О. А.) генерала Вальдерзее, полностью беспочвенно»1157.
Замечания Вальдерзее сводились к тому, что Обручев слишком активно искал контактов с высшим французским командованием. Интересно, что сам Швейниц считал ссылки на Ваддингтона и даже на Вальдерзее недостаточными для обвинения России в поиске новых союзников: «Князю Орлову, который является благородным человеком, не нужно было заверять меня в том, что император никогда не давал ни ему, ни генералу Обручеву подобных поручений и никогда их не даст»1158. Швейниц неоднократно повторял, что данная поездка Обручева не заслуживает внимания германского МИДа1159 и что миссия Николая Николаевича не выходила за пределы исследования состояния французской армии1160. Тем не менее запросы Бисмарка продолжались до февраля 1880 года.
Двуличие Германии начало приобретать угрожающий для России тон. Вопрос об укреплениях на западной границе империи получил в связи с этим другое звучание. 12 октября 1879 года, отчитавшись о присутствии на маневрах, Николай Николаевич уехал инспектировать укрепления на русско-германской границе в районе Ковно, Гродно, Осовца. Эта поездка позволила Обручеву вновь поднять вопрос об укреплениях в Царстве Польском и прилегающих к нему стратегически важных районах России. В мае 1880 года Николай Николаевич по высочайшему повелению возглавил Комиссию для проектирования укреплений Варшавы, Ивангорода, Зегржа. Комиссия вновь пришла к выводам Обручева четырехлетней давности, которые летом 1880 года, когда возможность войны с Германией и Австро-Венгрией не подвергалась сомнению, были приняты в качестве программы фортификационного строительства на ближайшее 25-летие (см. заверш. II главы).
Авторитет Обручева растет. Если весной 1880 года он временно выполняет обязанности помощника Начальника Главного штаба, то весной следующего года он назначен на должность Начальника Главного штаба1161.
Начальник Главного штаба