г) противодействовать войскам, которые турки имеют на западе от Рущука до Виддина – 2 пех. див., 1 кав. див.;
д) владеть Габровскими и Сливенскими проходами и вместе с тем производить постоянные поиски в долины Тунджии Марицы и в тыл Шумлы и Варн – стр. бр. масса казаков;
е) иметь какую-нибудь часть в общем резерве – 1 пех. див., 1/2 кав. див.
Всего: 8 пех. див. 4 кав. див. и 10–12 каз. п.»799.
Таким образом, Обручев предлагал по форсированию Дуная развернуть 2-ю армию в стратегический «веер», нанося дробящие удары по отдельным отрядам противника, лишая турок возможности маневра этими силами с целью исправления ошибок в предвоенном развертывании армии и занятия угрожающей флангам 1-й армии позиции. Хочется отметить, что Обручев предлагал сосредоточить на Виддинском направлении, то есть против войск Осман-паши и Никополя, силы, примерно в 1,5 раза превосходящие те, которые были туда реально направлены. Это превосходство могло сыграть решающую роль. Не допустив прихода в Плевну Осман-паши[11], армия реально могла избежать создания критической ситуации на своем правом фланге. Фланговый удар был поставлен во главу угла плана действий для 2-й армии: «…мы будем бить оборонительную линию турок во фланг, последовательно напирая на нее достаточной (если не главной) массой наших сил…».
Общая численность Действующей армии в Европейской Турции определялась Обручевым в 186 бат., 213 эск., 774 орудия, 303 000 чел. и 91 000 лошадей800801.
На Кавказском фронте по-прежнему планировались второстепенные отвлекающие операции.
Большинство историков высоко оценивают план Обручева. При этом они отмечают, что «оригинальность плана предполагала настойчивость и высокое мастерство реализации»802, чего не хватало военачальникам русской армии. Но дело не только в посредственности великого князя Николая Николаевича (старшего) и его начальника штаба ген. – ад. А. А. Непокойчицкого. «Отступления от плана кампании последовали буквально с самого начала»803. Обручев знал об этом, и, как свидетельствует его записка на имя Милютина от 5 апреля 1877 года, пытался отстоять целостность своего плана804. Он призывал военного министра не отказываться от формирования Константинопольской армии и указывал на опасность возникновения крепостной войны, которая затянет кампанию и в конечном счете сведет на нет успехи русской армии: «Если есть хотя один шанс кончить войну и добиться мира к осени – нельзя его упускать»805.
Сил для осуществления плана Обручева у русской армии было достаточно, хотя имелись и определенные сложности – прежде всего, с неоднотипностью стрелкового оружия. За двадцать лет Военное министерство не успело решить проблему удовлетворительного снабжения армии стрелковым оружием. В 1856 году для вооружения стрелковых частей была утверждена переделочная (из гладкоствольных ружей) шестилинейная (15,24 мм) дульнозарядная винтовка, разными вариантами которой с 1860 года начали перевооружать пехоту и казачьи части806.
Ее производство в России налаживалось с трудом (Ижевский завод, например, не мог справиться с заказом в 30 тыс. винтовок в год), производство налаживалось медленно, был высок процент брака807. Заказ на производство винтовки пришлось размещать в Германии и Бельгии, где производство было качественнее и быстрее, но дороже808. Очень скоро выяснилось, что шестилинейная винтовка – весьма капризное и ненадежное оружие, выходившее из строя даже в мирное время809.
После австро-прусской войны необходимость введения более надежной и современной винтовки стала очевидной для всех. Эта необходимость совпала с предложениями, сделанными германскими оружейниками810. В сентябре 1867 года была принята новая, так называемая переделочная винтовка системы Карле (игольчатая, по образцу прусской винтовки Дрейзе)811. Она отличалась надежностью, заряжалась с казенной части и делала от 13 до 15 выстрелов в минуту812. Их изготовили 213 тыс. штук, в основном для нужд войск, действовавших в Азии, а в 1869 году на вооружение была принята еще одна переделочная винтовка – системы Крнка813.
Одновременно русское правительство обратило внимание на американскую систему Бердана. После значительных изменений, сделанных русскими офицерами, винтовка в Америке получила прозвище «Russian musket». Проведенные испытания показали огромное превосходство этого оружия над имевшимися в России шестилинейными винтовками. Тем не менее в 1869 году заводу Кольта был сделан заказ только на 30 тыс. таких винтовок814. Производительность этого завода не позволяла выполнить заказ ранее, чем через два года, в то время как три казенных и четыре частных завода в год переделывали до 369 164 винтовки Крнка815. Для перехода на производство системы Бердана требовалась техническая модернизация. С другой стороны, Крнка считалась более дешевым и простым оружием816.
Ижевский завод, например, сдавал государству винтовку Крнка по 15,5 руб. за штуку, а после перехода на производство Бердана цена одной винтовки выросла до 18 рублей817. В результате в 1869–1871 годах русская пехота в европейской части Империи была перевооружена новыми винтовками Крнка, а система Карле была сохранена для Кавказской армии и Туркестана. Только в 1871 году было принято решение о начале перевооружения принципиально новой и имеющий меньший калибр (4,2 линии – 10,67 мм) винтовки системы Бердана. Быстро сделать это не смогли818.
Постоянная экономия на нуждах армии привела к тому, что в 1877 году она была вооружена винтовками нескольких образцов, не обладая преимуществом единообразия вооружения. Из 48 пехотных дивизий русской армии только 16 имели на вооружении современные для того периода винтовки системы Бердана с прицельной дальностью стрельбы до 1200 шагов. Пять дивизий на Кавказе имели игольчатые винтовки Карле с бумажным патроном, 27 – винтовки системы Крнка. Обе винтовки имели прицельную дальность стрельбы до 600 шагов в линейных ротах и до 1200 у унтер-офицеров и у всех в стрелковых ротах.
Поскольку серийный выпуск малокалиберных берданок начался с 1874 года, и заводы только осваивали их производство (например, Ижевский завод в 1874 году сумел выпустить только 33 600, а в 1875-м – 58 000 винтовок, максимальный уровень производства – 143 000 – был достигнут только в 1881 году819), то в ходе перевооружения в течение 1877 года могли быть снабжены новым оружием лишь войска, находившиеся в пределах империи и не участвовавшие в военных действиях, а также вновь формируемые войска820.
Пехота киевского, одесского, харьковского и московского военных округов отправилась на Балканы с устаревшими винтовками системы Крнка, и ее перевооружение происходило частично в ходе боевых действий в 1878 году821. Кавалерия к началу 1877 году была перевооружена полностью822. Гораздо лучше дело обстояло с обученными резервами. В начале русско-турецкой войны мобилизационные возможности русской армии были далеко не исчерпаны, что позволило к началу 1878 года удвоить списочный состав армии (от уровня ноября 1876 года) – с 722 тыс. до 1511 тыс., а состав полевых войск – в 1,5 раза, то есть более чем на 300 тыс. Полевые войска на этот период составили 56 % сухопутных сил – 850 тыс. чел.823 После мобилизации 1877 года в запасе состояло 850 тыс. чел.824 Таким образом, цифру списочного состава армии в Европейской Турции, которую предлагал Обручев – 303 тыс., можно назвать абсолютно реальной (напомню – к началу 1878 года на Балканах пришлось сосредоточить свыше 500 тыс. человек)825. Тем не менее план Обручева был подвергнут столь существенной корректировке в вопросах о дислокации войск и их численности, что от него остались лишь контуры. Как и почему это произошло?
Во-первых, сказывалось отсутствие Генерального штаба как учреждения, решения которого в вопросе военного планирования были бы независимы от военной администрации, которое юридически имело бы относительно самостоятельный статус в системе военного управления. Военно-ученый комитет оставался совещательным органом, его разработки не были обязательными.
Сам Н. Н. Обручев был, по свидетельству своего коллеги по Академии ГШ А. Н. Витмера, «правой рукой военного министра»826. Милютин часто обращался к Николаю Николаевичу с поручениями, доверял ему миссии, подобные Венской. Тем не менее Обручев не был для Милютина тем человеком, с мнением которого Дмитрий Алексеевич считал необходимым считаться, во всяком случае в начале 1877 года. В эти годы для Милютина Обручев был прежде всего прекрасным подчиненным, исполнителем, но отнюдь не равной ему личностью. Повторю слова Е. М. Феоктистова: «…настоящей близости между ними не было, она установилась лишь позднее, незадолго до выхода в отставку Милютина. Самостоятельность Обручева коробила его»827.
Впрочем, Обручев не был исключением: так педантичный Милютин относился ко всем или почти ко всем своим подчиненным. Сам факт установления дружеских, внеслужебных отношений Милютина и Обручева относится к самому концу семидесятых – началу восьмидесятых годов. Об этом свидетельствует и частная переписка, начавшаяся с 1879 года и закончившаяся со смертью Обручева в 1904 году. Эта переписка является косвенным доказательством признания Милютиным права Обручева на авторитет в глазах военного министра. Это право, думается, Николай Николаевич заслужил в войне 1877–1878 годов.
За семь лет до войны П. К. Меньков, редактор «Военного сборника», сменивший на этом посту Обручева и крайне негативно оценивавший деятельность ВУК, писал: «Обращаюсь к г-ну Военно-ученому комитету с вопросом: в каких условиях находится наша подготовка на случай войны? Можем ли мы с уверенностью Мольтке сказать – Also doch („итак“. – О. А.), или с беспечностью француза, основывалась на завещанном нам нашими дедами „авось“, врасплох встретим новую невзгоду?»828. Меньков сравнивал ВУК с Большим генеральным штабом, но упреки эти были несправедливы. ВУК вел работу, сходную с учреждением Мольтке, но не имел таких же прав. Был ли Обручев «русским Мольтке» (как его с восхищением называли поклонники и с язвительностью противники) или нет, официальное его положение, в отличие от Мольтке, не делало план Николая Николаевича обязательным для исполнения.
Во-вторых, корректировать план Обручева могли император, военный министр, Николай Николаевич (старший) и ген. Непокойчицкий. Все эти четыре человека оказались в большей или меньшей степени пленниками традиции русско-турецких войн, приковывавшей их внимание к низовьям Дуная, к так называемому четырехугольнику крепостей Силистрия – Рущук – Шумла – Варна.
Докладывая Александру II о подготовке к боевым действиям, Д. А. Милютин указывал, что сосредоточение русских войск в Бессарабии окончилось через шесть недель после указа о мобилизации – 1 ноября 1876 года829. Действующая армия в Бессарабии составила четыре корпуса: 107 бат. и 4 полубат., 51 эск. и 98 сотен, 472 ор. с общей численностью 199 782 чел.830, что было существенно меньше цифры, предлагавшейся Обручевым. Резерв Действующей армии составили четыре пехотные и одна Донская казачья дивизия – 73 170 чел. при 210 орудиях, он находился в Киевском военном округе831, что несколько затруднило его использование по назначению. Как отмечал Клаузевиц: «Резерв имеет два назначения, которые надо различать: во-первых, продление и возобновление боя и, во-вторых, применение в непредвиденных случаях»832. Размещение резерва в округе, традиционно нацеленном прежде всего против Австро-Венгрии, подразумевало различные варианты его использования, двойственность роли этих войск833. Уместна в этом случае и следующая цитата из Клаузевица: «…стратегический резерв тем менее необходим, чем более бесполезен и даже опасен, чем обширнее и многограннее назначение этого резерва… Применение всех сил должно быть приурочено к решительному столкновению, и всякий резерв (состоящий из готовой к использованию вооруженной силы), который предназначался бы для применения лишь после этого решительного акта, был бы нелепостью»834.
Январская 1877 года дополнительная мобилизация увеличивала, по расчетам Милютина, Дунайскую армию на два корпуса, доводя ее численность до 266 тыс. чел.835, что по-прежнему было меньше состава, предлагаемого Обручевым, на этот раз «всего» на 47 тыс. чел., то есть более чем на корпус. Тон записки не оставляет сомнений – военный министр считал подобное развитие событий нормальным. Кроме того, Д. А. Милютин имел и свой, отличный от Обручева, взгляд на боевое развертывание Дунайской армии и, следовательно, на ее ближайшие цели: «Сколько могу судить о настоящем расположении армии на Дунае и предстоящих военных действиях, мне кажется, что отвлечение сил к правому флангу, то есть в Малую Валахию, представляет важное неудобство в том отношении, что по всем правилам стратегии неприятель должен обратить главные свои усилия на левый наш фланг. Расположение турецких сил в Виддине может быть только демонстрацией, главные же силы свои неприятель легко может стянуть к стороне Бабадагской области»836. Как видно, Милютин недооценивал важность Виддина, но не как позиции для обороны (ею в этом отношении и не пользовались), а как позиции для маневра, приведшего Османа к Плевне. Прошлое тяготело над Дмитрием Алексеевичем, притягивая его внимание к низовьям Дуная, к крепостям, где традиционно разворачивались решающие сражения русско-турецких войн.
Известно, что Александр II предпочитал не вмешиваться в распоряжения Главнокомандующего напрямую, находясь как бы в стороне от руководства армией. Однако и он, в свойственной ему мягкой форме обратил внимание вел. кн. Николая Николаевича (ст.) на низовья Дуная, к левому флангу армии: «… любезный Низи, не могу не выразить тебе моих опасений, что дальнейшее наступление за Балканы мне кажется слишком рискованным, пока значительные силы неприятеля у Рущука и под Шумлою не отступят из занимаемых ими сильных позиций, откуда они могут угрожать нашему левому флангу. То же можно сказать и про наш правый фланг, где у нас один 9-й корпус, пока Никополь в руках неприятеля, равно и Плевна»837. Письмо написано 28 июня 1877 года. Обращает на себя внимание тот факт, что через две недели после форсирования Дуная, в ситуации, когда большая часть армии была ориентирована на дунайский четырехугольник крепостей, за шесть дней до взятия Никополя император предлагает меры, коренным образом меняющие и без того уже измененный план Обручева. Традиционные взгляды на театр военных действий усиливали диспропорциональное распределение сил Дунайской армии. Ее боевая ударная сила слабела справа налево по линии Запад-Восток. Слишком сильный левый фланг, слишком ослабленные маневренные отряды, почти нет резервов. В результате слабый правый фланг русской армии не смог выполнить поставленную перед ним задачу. 9-й корпус взял Никополь, но не помешал Осман-паше занять Плевну.
Кроме императора и Милютина, в переработке первоначального плана войны принял участие Главнокомандующий и его окружение. Вел. кн. Николай Николаевич (ст.) был назначен на этот пост 11 октября 1876 года. 16 октября он прибыл на совещание в Ливадию и получил для ознакомления соображения Обручева (с запиской Артамонова он познакомился ранее). 17 октября он согласился с основными выводами записок838. Однако ввиду негативного отношения Главнокомандующего к Обручеву генерал не вошел в Полевой штаб Балканской армии. Великий князь заявил, что вообще не хочет иметь Обручева в армии ни на какой должности839. Начальником штаба стал ген. – ад. Непокойчицкий, а его помощником – ген.-м. К. В. Левицкий. Левицкий и стал разрабатывать свой вариант плана кампании, причем официально основанием для него стала октябрьская записка Обручева840. Великий князь пытался воплотить пожелание Александра II – война должна была стать быстрой и наступательной841.
На самом деле в представленной Левицким записке основные положения Обручева и Артамонова были отброшены. План Левицкого готовился в спешке – Главнокомандующему был нужен «свой» вариант развития событий. Сам Левицкий, вспоминая в письме к великому князю Николаю Николаевичу (ст.), написанном в 1880 году, обстоятельства создания записки, отмечал: «Вероятно, Ваше Императорское Высочество помните, что тотчас по отдании этого повеления (о формировании Действующей армии. – О. А.) пришлось формировать как Полевой штаб, так и все Полевые управления, составить дислокацию расположения армии в Бессарабии, и вообще как начальник штаба, так и я, мы были завалены работами. Среди этих работ Ваше Императорское Высочество приказали составить записку на основании тех соображений, которые были изложены в Ливадии и были одобрены Вашим Высочеством. Я помню, что времени было так мало, что я составил, и прямо начисто, в течение одного вечера и одной ночи, которую просидел всю напролет и утром читал ее во дворце… Эта спешность работы отразилась на составлении записки, которая страдает отсутствием отделки, неравномерностью развития частей с их важностью»842.
Очевидно, Николай Николаевич (ст.) действительно торопился – ему было важно, чтобы контрпроект плана Обручева был составлен как можно быстрее. Этим контрпроектом и стала записка Левицкого, полностью соответствовавшая планам великого князя. Записка была представлена в начале ноября 1876 года на совещании в Петербурге под председательством императора при участии великих князей Александра Александровича, Николая Николаевича (ст.), генералов Милютина и Непокойчицкого843.
Левицкий согласился с Обручевым в определении политической и стратегической целей войны, признал необходимость скоротечной войны, опасность увлечения осадами крепостей844. Как и Обручев, Левицкий считал предпочтительным участком для наступления русской армии центральную Болгарию, но целью № 1 у него стал Рущук. Взятие этой крепости, с точки зрения Левицкого, было необходимо для полного «обеспечения сообщений армии»845. Предполагая, что пункт переправы будет выбран после занятия Румынии, Левицкий предлагал разместить его ближе к Рущуку, «как ближайшим целям, которые будут в виду после переправы, а именно – захват главнейших проходов на Балканах и овладение Рущуком»846.
На Балканы Левицкий предлагал нацелить кавказские казачьи сотни, часть донцов, одну-две кавалерийские дивизии, поддержанные стрелковыми батальонами и частью сил VIII корпуса. Эти силы, после захвата проходов через Балканы, должны были бы перейти к обороне, и только для легкой кавалерии предусматривался выход в долину реки Марица847. Одновременно с этими действиями должна была начаться осада Рущука, игравшая в плане Левицкого ключевое значение: «Овладение этой крепостью имеет первостепенное значение… До овладения этой крепостью предпринимать наступление на Балканы крайне опасно (выделено Левицким. – О. А.). Поэтому на достижение этой цели нельзя жалеть никаких средств… Только по овладению Рущуком и разработке путей через Балканы можно будет начать решительное наступление за Балканы и далее»848. И хотя план предусматривал взять Рущук за две недели, а войну окончить за два с половиной месяца849, реально он обрекал русскую армию на зимнюю кампанию своей переоценкой крепостей нижнего Дуная, оставлял правый фланг без внимания, ставил легкую кавалерию за Балканами в крайне сложное положение. Но это был проект штаба вел. кн. Главнокомандующего!
Когда 23 марта 1877 года Обручев представил «Соображения на случай войны с Турциею» начальнику Главного Штаба Ф. Л. фон Гейдену, то он разрешил представить их Милютину, но «присовокупил, что он их нисколько не разделяет, в особенности же по двум пунктам»:
[11] Как известно, русские войска опоздали к городу на несколько часов. Ген.-л. Н. П. фон Криденер – командующий IX Армейским корпусом – не мог позволить себе одновременно и штурм Никополя, и движение к Плевне.