1) Федор Логгинович возражал против формирования сводных гвардейской и гренадерской дивизий, то есть фактически выступал за сокращение состава Действующей армии;
2) целью войны, по мнению гр. Гейдена, Константинополь быть не мог, армия должна была занять Дунайскую Болгарию и ограничить свои действия за Балканами несколькими отрядами850.
Обручев в записке на имя Милютина возражал против предложений фон Гейдена851. Главнокомандующий готовился к осуществлению своего плана.
Между тем ситуация на Дунае менялась – турки перебрасывали туда новые силы, и Обручев пытается спасти свой план. В конце весны 1877 года он скорректировал его сам, пойдя на определенные уступки сторонникам осады крепостей. «Нам пришлось потерять много времени на выжидание переправы, – пишет он в своей очередной записке. – Между тем 60 000 турецких войск освободились с сербско-черногорских границ, а Египет, Сирия и Аравия выставили новые контингенты»852. Обручев предупреждал, что благоприятный момент во многом был упущен и России угрожает затяжная война, которую по многим причинам следует избежать. Планируемая война «должна быть кончена в одну кампанию (выделено Обручевым. – О. А.), ибо на вторую кампанию у нас не будет средств, тем более что нам придется тогда бороться уже не с одною Турциею, а со всеми теми, кто только и ждет нашего истощения»853.
Финансовые потери были действительно велики. Каждые четыре месяца содержания армии к февралю 1877 года обходились в 30 937 000 руб.854 Чтобы не потерять шанс на быстрый разгром турок, Обручев предлагал немного отложить форсирование Дуная: «Сентябрь и октябрь еще очень хорошее время для операций в Европейской Турции»855. Он предлагал использовать полученное время для усиления Действующей армии: «Турки действуют тремя армиями, и у нас их должно быть три (выделено мной. – О. А.)»856:
1) Западная, для действий против Осман-паши, состоящая из двух корпусов, не считая румынских частей. Обручев был единственным военным, который предлагал сделать целью русской армии живую силу противника, а не его крепости. Армия, находившаяся на западе, должна была разбить Осман-пашу в поле и, очистив Западную Болгарию, двинуться через Софию в Македонию;
2) Восточная армия в составе пяти корпусов должна была остаться в нижнем Дунае. Идя навстречу сторонникам осады четырехугольника крепостей, Обручев ставил перед этой армией задачу не только защиты левого фланга Действующей армии, но и осады и овладения Рущуком;
3) Забалканская армия предназначалась для действий на направлении по линии Систов – Филиппополь – Адрианополь – Константинополь. В ее состав входило три корпуса, две-три стрелковые бригады и (кроме кавалерийских дивизий при каждом корпусе) 8–10 казачьих полков857.
Таким образом, несколько видоизменив свои первоначальные предложения, Обручев старался сохранить свой план в главном: 1) в трехчленном делении Действующей армии; 2) в обеспечении ее правого фланга; 3) в организации стремительного удара значительными силами по турецкой столице.
Численность трех армий предполагалось довести до десяти корпусов, не считая общего резерва до двадцати батальонов858. Было ли это возможно? Сравним цифры; в армии на Балканах состояло:
Итого 258 573 чел.859
Итого 410 882860
Учитывая, что численность армии выросла за 5,5 месяцев (и это несмотря на потери под Плевной, горным Дубняком, на Шипке) и продолжала расти дальше861, требования Обручева нельзя назвать неосуществимыми. Однако к ним не прислушались. В начале января 1878 года Николай Николаевич (ст.) назвал своего помощника начальника штаба – ген. Левицкого – хорошим работником, «но все его предложения отрицательного свойства»862. К этой характеристике Главнокомандующим автора плана войны, во многом принятого великим князем на вооружение, практически нечего добавить.
Разумные соображения Обручева о целесообразности борьбы прежде всего с армиями противника, а не с крепостями, были забыты. В связи с этим сошлюсь на работу полковника Мартынова «Как возникла Плевна». Автор правильно возражал против переоценки Плевны как оборонительной позиции: «Как будто дело было в Плевне, а не в Османе, как будто Плевна могла сыграть свою роль, если бы русской главной квартирой были заблаговременно приняты меры для наблюдения за Виддинским корпусом Османа-паши (выделено Мартыновым. – О. А.)?!»863. Однако Мартынов объясняет возникновение Плевны ошибками, сделанными русским командованием уже после перехода через Дунай864, тогда как в действительности «Плевна» стала закономерностью после фактического отказа от плана Обручева.
Колебания преодолены
В феврале 1877 года в дипломатическое турне по столицам Европы был отправлен граф Н. П. Игнатьев. Перед ним была поставлена задача организовать совместное выступление держав в поддержку предложений Константинопольской конференции. 21 февраля (3 марта) он прибыл в Берлин, где в тот же день встретился с Бисмарком865. К этому времени Турция все же пошла на небольшую уступку. 20 февраля она начала переговоры с Сербией, и 28 февраля 1877 года был заключен мирный договор на условиях status quo ante bellum, всем участникам войны была дарована султанская амнистия, турецкие войска должны были покинуть сербскую территорию в течение 12 дней. Кроме того, были начаты переговоры о мире с Черногорией866. Русские добровольцы, пережившие войну, начали покидать Белград, к вящей радости его жителей867.
Казалось, успокоение возвращается на Балканы. Бисмарк понимал, что этого было явно недостаточно. В своей беседе с Игнатьевым он поначалу рекомендовал попытаться достичь двустороннего русско-турецкого соглашения, «так как добиться от Порты желательных уступок, хотя бы даже и территориальных, при помощи угроз и денег, будет несравненно легче, нежели заставить Европу действовать согласно»868. С другой стороны, канцлер Германии в принципе не возражал против русско-турецкой войны, в связи с перспективами начала которой он обещал России дипломатическую поддержку в Вене и помог организовать заем на Берлинском фондовом рынке869.
Гораздо более уклончиво повела себя Франция. Министр иностранных дел герцог Луи-Шарль Деказ и раньше считал необходимым избежать выбора между поддержкой позиций России или Англии. Этой же позиции он придерживался и теперь. Признавая право Петербурга на «удовлетворение со стороны Европы», он советовал Игнатьеву быть сговорчивее с Лондоном870. В конечном итоге 26 февраля (10 марта) в Париже все же решили поддержать предложения России и присоединиться к предлагаемым требованиям. Здесь же в результате консультаций с итальянским послом Игнатьев пришел к выводу о том, что поддержка Рима также вполне возможна, хотя итальянское правительство и было недовольно тем, что Италия не была включена в маршрут поездки генерала871.
Неизменной оставалась лишь позиция Лондона. 27 февраля (11 марта) Шувалов сообщил Горчакову о том, что Дерби не собирается присоединяться к проекту общеевропейского протокола. «Английское правительство, – заявил он русскому послу, – не любит письменных обязательств и протоколов; если оно на это решится, мне нужно будет оправдать этот шаг перед народом, заявив, что этим будет обеспечен мир»872.
На самом деле это была последняя попытка русского правительства сохранить мир, не нарушая обязательств, взятых на себя в Московской речи Александра II. Лондон требовал гарантий демобилизации русской армии в случае роспуска турецкой. 28 февраля (12 марта) Горчаков согласился сделать это, но выступил категорически против включения данного обязательства в текст общеевропейского протокола873. 3 (15) марта Игнатьев получил приглашение Дерби посетить Англию и на следующий день прибыл в Лондон, где сразу же встретился с ним. Первые контакты не привели к каким-либо результатам, и 5 (17) марта генерал отбыл в замок Солсбери Гатфельд, где переговоры продолжились874.
На встрече с Дизраэли английская позиция была изложена в очередной раз исключительно ясно: без демобилизации русской армии общеевропейского протокола не будет. Британская сторона опасалась того, что Дарданеллы будут заняты русскими войсками, что под угрозой окажется средиземноморский участок пути в Индию, вновь возникли проблемы Герата и т. п.875 Переговоры явно заходили в тупик, а тем временем в Вене начали проявлять недовольство в связи с тем, что Игнатьев задержал свой визит в Австро-Венгрию. Кроме того, австрийцы были недовольны тем, что текст планируемого соглашения стал известен в Риме до того, как он был получен в столице Дунайской монархии. Австрийский посол в Англии граф фон Бейст сообщил об этом Игнатьеву876.
Тем временем не теряли времени и турки. Критика так называемых реформ, которые ничего не дали христианам Порты, была по-прежнему весьма острой, в том числе и в Англии. 26 февраля 1877 года британский корреспондент Гладстона сообщал ему из Филиппополя: «Убийства, насилия и грабежи христиан мусульманами происходят почти ежедневно. Почему бы им и не происходить? Разве Конституция Мидхада не была сделана для европейцев, а не для народа этой страны?»877. Эти слова немедленно прозвучали в палате общин. Вскоре там открыто назвали турецкую конституцию бумажным учреждением (a piece of paper legislation)878. Константинополю необходимо было привлечь симпатии либеральной Европы. 19 марта 1877 года султан лично открыл первое заседание парламента в дворце Бешикташ. Церемония была весьма пышной и торжественной879. Блеск открытия представительного учреждения не помог не только решить ни одной из проблем, но даже и разрядить обстановку. Возглавлявший палату Ахмет-Вефик-паша, явно не понимавший смысл и назначение учреждения, прерывал слишком энергичных депутатов кратким и категоричным возгласом: «Сус, эшек!» («Заткнись, осел!»)880.
13 (25) марта 1877 года Игнатьев прибыл в Вену и в тот же день приступил к переговорам с Андраши. Канцлер Дунайской монархии в принципе согласился с предложенным документом и предложил генералу свое посредничество для улаживания разногласий с Лондоном. По его словам, австрийские представители в Турции докладывали о том, что в Константинополе, узнав о требованиях Англии к России, уверовали в собственные силы и там царили уже весьма воинственные настроения. Переговоры с Австро-Венгрией завершились успехом 16 (28) марта. На аудиенции у Франца-Иосифа Игнатьев получил возможность ознакомиться с позицией императора881. Тот считал, что войну с Турцией желательно было бы оттянуть на один-два года, а в настоящее время более всего желал мира. Таковым, по его мнению, было и желание всей Европы. Кроме того, Франц-Иосиф был убежден: «если бы война разгорелась в настоящее время, то Россию непременно обвинили бы в том, что она не дала турецкой конституции и добрым намерениям нового султана принести плоды»882.
«Я воспользовался случаем, – вспоминал Игнатьев, – чтобы объяснить Его Величеству, что такое собственно турецкая конституция и как призрак (выделено автором. – О. А.) конституции, и так называемые „добрые намерения“ султана (в виде хатти шерифов… и т. п.) с целью ввести в заблуждение Европу и дать заинтересованным лицам возможность защищать, не краснея, стамбульский режим»883. Игнатьев был прав. Междлис формально представлял всех подданных султана, но был всего лишь карикатурным учреждением, декорацией, выставленной для показа Европе. Его созыв был назначен на 1 марта 1877 года, но из-за того, что не все депутаты смогли вовремя приехать в столицу, церемонию перенесли на 4 марта.
Она состоялась во дворце Долма-Бахче. Султан, окруженный военными и высшими духовными лицами, вышел к собравшимся в черном и стал рядом с троном, опираясь на саблю. Тронную речь читал его первый секретарь. Монарх, как водится, обещал заботиться о стране и ее жителях884. Палата представителей состояла из 119 депутатов (71 мусульманин, 48 немусульман). Отвечая послушным согласием на все требования правительства, она получила у современников прозвище «Эвет, эфендим!» («Да, господин!»). С началом русско-турецкой войны этот абсолютно послушный и уже бесполезный для внешней политики Константинополя парламент перестал быть нужен, и 13 февраля 1878 года султан распустил его на неопределенный срок885.
Аудиенция у Франца-Иосифа завершилась его согласием присоединиться к тексту русской версии протокола. Единственным изменением, которое счел необходимым предложить Андраши (и с которым согласился Дерби), было напоминание Турции о ее обязательстве способствовать возвращению беженцев из Боснии и Герцеговины в свои дома. Австро-Венгрия явно тяготилась расходами по их содержанию. 16 (28) марта Игнатьев сообщил об этом в Петербург886. На следующий день он вновь прибыл в Берлин, где немедленно встретился с Бисмарком. Канцлер Германии уже знал о предложениях своего австрийского коллеги о посредничестве между Лондоном и Петербургом, и они ему категорически не понравились887.
Позиция Бисмарка была предельно ясной. «Меня обвиняют в том, – говорил он, – что я толкаю Россию к войне. Будь я русский подданный и имей я возможность высказать свое мнение на заседаниях ближайших советников русского императора, я сказал бы: будем умеренны в своих требованиях, но будем воевать, ежели мы не в состоянии достигнуть мирным путем результатов, которые удовлетворили бы наше национальное чувство. Обстоятельства никогда, быть может, так не благоприятствовали России и уже никогда не было, как теперь, целого ряда друзей, которые оберегают ее границу от вторжения неприятеля»888.
Так как война, по мнению «железного канцлера», была неизбежной, он готов был пойти на поддержку мирных инициатив России, намекнув при этом, что в случае русско-турецкого конфликта крайне желательной была бы территориальная компенсация Австро-Венгрии за ее нейтралитет. По его мнению, Франц-Иосиф нуждался в каком-либо достижении при «таком несчастном правлении», а небольшое изменение границ его монархии на Балканах стоило бы дешевле европейской войны. Само собой разумеется, что сам Бисмарк обещал полное сочувствие Германии России, за которое он ничего не просил. 19 (31) марта Игнатьев вернулся в Петербург. Результатом его дипломатических усилий стала готовность Парижа, Рима, Вены и Берлина поддержать русский проект обращения к Турции889. В тот же день, 19 (31) марта 1877 года, был подписан Лондонский протокол. Он содержал две декларации: 1) об обязательстве России провести демобилизацию, если Турция переведет свои войска на мирное положение и приступит к реформам; 2) о лишении силы протокола в случае, если соглашение о двустороннем разоружении не будет достигнуто890.
Это был британский вариант европейского обращения к Порте, которая свела на нет все усилия Игнатьева. Лорд Дерби под видом редактирования исключил из документа даже намеки на гарантии проведения реформ. В подписанном документе фактически осталось только упоминание об их желательности и требование демобилизации турецкой и русской армий. По словам Игнатьева, английская версия Лондонского протокола исключала саму сущность русского проекта, связывавшего требования Европы с предложениями Константинопольской конференции послов891. К протоколу были приложены особые декларации России, Англии и Италии, содержание которых явно различалось между собой. Русский документ ставил в основу примирения осуществление реформ и прекращение резни, английский – разоружение, а итальянцы вообще говорили о готовности следовать принципам протокола только до тех пор, пока сохраняется соглашение между подписавшими его странами. Явная демонстрация отсутствия единства великих держав по восточному вопросу не осталась незамеченной. В результате султан, поддержанный Англией, 9 (21) апреля 1877 года отверг и урезанный текст протокола, как вмешательство во внутренние дела Османской империи892. «Это был финальный акт мирных усилий России совместно с Европой, – вспоминал Лофтус, – и все надежды избежать войны были оставлены»893.