Восточный кризис вынудил Николая II совершить поездку по Западной Европе1726. В сентябре 1896 года в замке Балмораль (Шотландия) состоялась встреча императора с английским премьером. Дневник Николая II краток: «Имел разговор с Salisbury»1727. Существует и английская версия описания этой встречи1728. Разговор на этой встрече шел преимущественно о Восточной политике. Лорд Роберт Артур Сесиль, третий маркиз Солсбери был опытным политиком, к этому времени он уже в третий раз возглавлял правительство. Свой разговор с Николаем II он начал с зондажа, предложив открыть Проливы для судов всех наций, но встретил резко отрицательную реакцию собеседника. Николай II заявил, что он выступает за сохранение status quo. «Россия не хочет иметь Константинополь или иную часть турецкой территории на любой стороне проливов, – заключил царь. – Она хочет только владеть дверью и иметь возможность укреплять ее»1729.
Двойственность позиции Николая II очевидна. Солсбери предложил соглашение. Англия шла на уступки в вопросе о Проливах, а Россия обязывалась поддержать Лондон в Египте1730. С лета 1891 года Турция неоднократно поднимала вопрос об эвакуации британских войск из Египта, от своих претензий на особую роль в этой стране не отказалась и Франция1731. Солсбери не доверял правящему хедиву и явно хотел сменить его, что было невозможно сделать в одиночку и без санкции Константинополя. Поэтому он совершил экскурс в историю, вспомнив о предложении Николая I о разделе Османской империи, по которому Англия получала бы Египет, а Франция – Сирию1732.
Экскурс в историю привел к тому, что Николай II намекнул на желательность расширения французской доли, после чего подчеркнул, что у России никогда не было никаких воинственных планов в отношении Индии. В отношении Персии и Западной Армении император также подчеркнул свою привязанность к политике сохранения status quo. Его не устраивала перспектива оккупации последней, так как это было бы весьма дорогостоящим предприятием, которое, по мнению Николая II, не помогло бы армянам, так как оставшаяся часть армянской диаспоры в Османской империи превратилась бы в заложника и жертву такого решения. Status quo был обещан и в отношении дальневосточных дел, где Россия собиралась провести железную дорогу через Маньчжурию исключительно в интересах торговли. Все это не вызывало никаких возражений у Солсбери1733. Гораздо большую проблему вызвала судьба Проливов. «Россия не хочет иметь Константинополь или иную часть турецкой территории на любой стороне проливов, – заключил император. – Она хочет только владеть дверью и иметь возможность укреплять ее»1734. При этом он подчеркнул, что Россия не собирается ни свергать султана, ни создавать новую морскую державу на Средиземном море1735.
Двойственность позиции Николая II была очевидна, и его собеседник отплатил ему такой же монетой. Солсбери начал ссылаться на необходимость учитывать интересы других стран, и прежде всего Франции и Австро-Венгрии. Последний довод явно вывел императора из равновесия, и он отметил, что Дунайская монархия сохраняется только лишь личностью правящего монарха, после смерти которого Венгрия и Богемия (то есть Чехия. – О. А.), а также остальные славянские провинции станут независимыми, а у Габсбургов останется только «Австрийская марка»[16]. Солсбери констатировал полное совпадение взглядов, за исключением Проливов, где британская позиция, по его словам, претерпевала изменения и зависела теперь исключительно от союзников, которых Англия, опять же по словам ее премьера, не могла покинуть, во всяком случае на момент его беседы с русским самодержцем17361737. Столь необычная беседа могла означать только одно: Англия перестала чувствовать себя всесильной в районе Проливов. В январе 1897 года Вильгельм II прямо обратился к британскому военному агенту в Германии с вопросом, не ведутся ли между Англией и Россией переговоры по вопросу о разделе Османской империи, на что получил следующий ответ: «Ну, вы видите, ваше величество, мы не можем одни бороться за Стамбул, и так как другие не будут бороться за него, то у нас нет никого, кто бы помог нам»1738.
После Великобритании императорская чета проследовала во Францию. 12 сентября (5 октября) она прибыла в Шербур и проследовала в столицу Франции. Встреча была очень бурной. К двухмиллионному населению Парижа добавилось 930 тыс. приезжих1739. Все, что происходило в Париже, получило название «русской недели»1740. Тут же, с совершенно неожиданной для Берлина, Лондона и Петербурга стороны, пришло сопротивление (во всяком случае, пассивное) внешнеполитическим проектам императора. Против русского плана активизации действий на Проливах самым категорическим образом выступило правительство Франции, максимальными его уступками русскому союзнику было согласие на дипломатическую поддержку1741. Впрочем, союз был еще секретом, и даже его сторонники публично вынуждены были называть его «так называемым»1742. Впрочем, все было более или менее ясно, и многие понимали, что существенной разницы между словом «союз» и словосочетанием «неизменная дружба» нет1743.
Точки над «i» были поставлены в августе 1897 года, во время ответного визита президента Франции Ф. Фора. Он также приветствовался, хоть и не столь бурно. Тем не менее это был первый приезд президента республики в Российскую Империю1744. 11 (23) августа в Кронштадт прибыла небольшая французская эскадра – два броненосных и один легкий крейсер. Так начиналось посещение Фором Петербурга и его окрестностей. 14 (26) августа, выступая с ответным тостом в честь гостя на борту крейсера «Потюо», император сказал: «Я счастлив, что ваше пребывание между нами создает новые узы между нашими народами, дружественными и союзными, одинаково решившими содействовать всеми своими силами сохранению всеобщего мира, основанного на законности и справедливости»1745. Впрочем, важные сами по себе, эти слова не сделали отношения союзников более доверительными.
Так или иначе, во второй половине девяностых не только Великобритания не имела прочной поддержки союзника. В этой обстановке император Николай II временно отказался от планов экспедиции на Босфор и выбрал традиционную политику «слабого соседа» по отношении к Турции. Следует отметить, что в Петербурге сохранялись настороженность и недоверие к нежеланию морских держав действовать, и, как следствие, сохранялась и готовность к действиям, правда, вынужденным. В 1896 году часть держав все же отправила свои суда к берегам Османской империи – английская эскадра находилась у Дарданелл, австрийская – у Салоник, французская – у Бейрута. Зоны особых интересов стран на случай распада или раздела Турции были продемонстрированы довольно явно1746.
18 (30) ноября 1896 года Нелидов вновь подал записку о необходимости подготовки захвата Проливов1747. 23 ноября (5 декабря) под председательством императора в Царском Селе было собрано Особое совещание, в котором приняли участие Военный министр ген. П. С. Ванновский, управляющий Морским министерством вице-адмирал П. П. Тыртов, начальник Главного штаба ген. Н. Н. Обручев, управляющий МИДом Н. П. Шишкин, Министр финансов С. Ю. Витте и вызванный в Россию А. И. Нелидов1748. Министр финансов энергично возражал против изолированных действий в районе Проливов, считая их крайне рискованными. В результате было принято решение действовать исключительно в случае прорыва европейских флотов в Мраморное море и нарушения, таким образом, международных договоров об их закрытии для военных судов. В такой ситуации Нелидов получал право вызвать суда русского Черноморского флота секретной телеграммой. Столь экстраординарные полномочия объяснялись опасностью внезапного развития событий1749. 11 (23) января 1897 года проект десанта на верхний Босфор был окончательно утвержден императором. Зона его возможных действий не затрагивала Константинополь. В тот же день Николай II утвердил на этот случай и общий план действий – проект «Общей инструкции командующему войсками Одесского военного округа»1750.
Опасность действительно была велика, однако кризис на Проливах так и не состоялся. В итоге единственной страной, немедленно извлекшей из этих событий выгоду, была Германия. Еще в сентябре 1896 года Вильгельм II вновь посетил Константинополь с частным визитом. На сопровождавшего кайзера статс-секретаря по иностранным делам Бюлова османский монарх произвел впечатление патологически подозрительной личности: «Особое недоверие султан питал к своим иностранным миссиям, к своему флоту и к электричеству. Для своих заграничных представительств султан изобрел сложную систему шпионажа. За главой миссии следил секретарь, за секретарем – военный атташе, за военным атташе – его товарищ морской атташе, за морским атташе – посол… Всех этих вещей Вильгельм II не видел или, скорее, не хотел видеть в своем пристрастии к султану и всему турецкому»1751. Возможно, причиной слепоты кайзера было отсутствие у султана предубеждений к железнодорожным концессиям.
Выбор Германией времени для установления контактов с Абдул-Гамидом был выбран исключительно благополучно. «После армянской резни (1893–1896 годов. – О. А.) султан воспринимался своими братьями-монархами как-то холодно, – вспоминал Чарльз Элиот, секретарь британского посольства в Константинополе в 1893–1898 годах, – и этот спонтанный визит христианского императора по пути к Святому Городу вызвал большие толки. Он завершился предоставлением Германии концессии на строительство Багдадской железной дороги…»1752 Следует отметить, что моральная поддержка Германии пришла как нельзя кстати для турок, опасавшихся, что эскадры европейских держав перейдут от демонстрации флагов к действию.
18 октября 1898 года германский кайзер вместе со своей супругой снова посетил Константинополь. Это был уже государственный визит, и в столице Оттоманской империи чета Гогенцоллернов задержалась на четыре дня. Султан отдал особый приказ – не останавливаться ни перед какими затратами и усилиями, чтобы императорская чета осталась довольна визитом. Именно во время этого посещения Турции германская промышленность получила концессию на строительство железнодорожного пути от Константинополя в Малую Азию, который положил начало дороге Берлин – Багдад – Басра1753. Первоначальное немецкое название проекта – «Berlin – Bizancium – Basra». Средний топоним выпал по понятным соображениям. Слишком многое было на кону. Немцы начали вытеснять англичан из Турции.
От сближения между двумя странами образца начала девяностых годов XIX века к середине 1890-х уже практически ничего не осталось. 31 декабря 1895 года в Берлине получили известие, что доктор Леандр Джемсон, один из агентов Сесила Родса, совершил набег на Трансваальскую республику с целью ее уничтожения. Эта попытка с треском провалилась. Поколебавшись между планами мобилизации морской пехоты и начала военных действий против Англии, «…но только на суше», Вильгельм II решил ограничиться политическим выступлением1754. 3 января 1896 года он отправил президенту республики Полю Крюгеру телеграмму, поздравляя его с тем, что удалось сохранить независимость страны, «не обращаясь за помощью к дружественным державам»1755. Реакция британской дипломатии была чрезвычайно болезненной, кризис в отношениях между Германией и Великобританией был все же преодолен, но в 1897 году Лондон отказался продлить срок действия «Средиземноморской Антанты».
1896 год был отмечен и обострением англо-французских отношений. Париж был заинтересован в территориальной целостности Османской империи – одного из главных должников Франции. Дипломатические осложнения были неизбежны, отсутствие договоренности среди великих держав продлевало жизнь Блистательной Порты.
Интересна оценка ситуации, данная самим Обручевым в письме к Д. А. Милютину от 16 января 1897 года: «Думается, если Бог даст и февраль пройдет спокойно, и существование Турции продлится еще на несколько лет. Но все же надо быть готовым, если история призовет нас к экзамену. Первые шаги, как будто и не представляют опасности, ибо решено обратиться к употреблению силы не иначе как с совокупного согласия держав, обоснованного лишь крайними обстоятельствами. Но что будет дальше? Тут является серьезная опасность, ибо трудно представить, чтобы взгляды держав не разошлись при окончательном решении восточного вопроса. С нашей стороны установлен лишь твердо тот факт, что мы не хотим ни Константинополя, ни Дарданелл, а удовольствуемся лишь гарантией нашего положения в верхнем Босфоре»1756.
Как видно, именно по политическим, а не по военным соображениям планируемая акция на Босфоре так и не была осуществлена. Уже к концу 1896 года план захвата Босфора был окончательно отменен1757. Это был крах дела, которому Обручев посвятил больше десяти лет своей жизни. Новая политика, которую вел молодой император, была чужда старому Начальнику Главного штаба, упорно выступавшему против дальневосточных увлечений Николая II.
Завершение службы. Отставка
В конце 1897 года в отставку подал Ванновский. По свидетельству А. А. Поливанова, он назвал трех кандидатов на свой пост – Н. Н. Обручева, И. Л. Лобко и А. Н. Куропаткина, «но относительно первого добавил: „здоровье надорвано и не знает войск“, относительно второго: „драгоценный администратор, но не знает войск“, и относительно третьего: „молод, имеет боевую, строевую и административную опытность и потому долго и много может быть полезен“»1758. Примерно такую же картину со слов самого П. С. Ванновского рисует в своих воспоминаниях и С. Ю. Витте1759. Первоначально планировалось назначить на пост военного министра Обручева, а А. Н. Куропаткин должен был занять место начальника Главного штаба1760.
К удивлению Обручева, вечером 21 декабря 1897 года его посетил А. Н. Куропаткин, сообщивший Николаю Николаевичу о своем назначении управляющим Военным министерством. При этом Куропаткин просил Обручева остаться при нем в прежней должности. «Ответом на эту форму отношения свыше со стороны Н[иколая] Н[иколаевича] была немедленная подача прошения об отчислении от должности и немедленный же переезд на частную квартиру. С той поры его обширным опытом по обороне государства никогда не пользовались, как не пользовались и опытом другого отстраненного от дел просвещеннейшего государственного деятеля – графа Д. А. Милютина»1761.
Это была классическая отставка эпохи Николая II. 13 июня 1898 года исполнялось 50 лет службы Обручева. Еще 21 октября 1897 года последовало высочайшее разрешение открыть подписку к этому юбилею среди чинов Главного штаба, Николаевской академии Генерального штаба, военно-топографического училища, фельдъегерского корпуса, офицеров, причисленных к Генеральному штабу. Проценты с 6 тыс. руб. должны были пойти в помощь нуждающимся офицерам, а проценты со второй половины собранной суммы должны были распределяться на премии за лучшие работы офицеров – учащихся Академии Генерального штаба. 13 июня 1898 года последовал приказ о переименовании форта «В» Кронштадтской крепости в форт «Генерал-адъютант Обручев»1762. Так были отмечены заслуги Николая Николаевича, внесшего, кстати, значительный вклад в процесс создания новых, бетонированных укреплений Кронштадтской крепости1763.
Было решено повесить в Главном штабе портрет Н. Н. Обручева кисти художника Н. А. Ярошенко1764. Хотя отставка и состоялась в обидной для Обручева форме (император не известил его лично о своем решении), Николай Николаевич все же оказался в состоянии трезво оценить ситуацию. В письме к Д. А. Милютину от 8 января 1898 года он писал: «На 50-м году службы, на 68-м году жизни мне не следовало и думать об ответственном несении более тяжких обязанностей. Молодому Государю нужны и молодые силы; нужны на посту (так у Обручева. – О. А.) В[оенного] м[инистра] человек, который служил бы не 1 и 2 года, а как вы, 20 и более лет. Выбор Куропаткина все же хорош; думаю, что он отлично справится с своей задачей, особенно если не будет расходовать себя на самые мелкие подробности. Мое же личное положение определилось столь благоприятно, что могу лишь радоваться. Я награжден Государем свыше всяких заслуг и получил неоценимую возможность пользоваться жизнью и отдыхом»1765.
1 (13) января 1898 года Куропаткин был назначен Военным министром. Через три дня он встретился с сотрудниками его ведомства – ему представлялись чины министерства. Генерал обратился к ним с речью: «Сознавая огромность и ответственность предстоящей мне деятельности, я нахожу утешение и поддержку в том глубоком убеждении, что мне, в особенности в первое время, предстоит не созидать, а поддерживать и развивать уже созданное в течение многих поколений. Наша военная система получила определенность, устойчивость и законченность за последние 37 лет, во время управления военным министерством высокочтимых всею Россией государственных работников: графа Дмитрия Алексеевича Милютина и только что простившегося с нами нашего бывшего отца-начальника Петра Семеновича Ванновского»1766. Новый министр добавил, что впереди у него – неустанная работа, но действовал он скорее по словам, сказанным позже, когда он дал следующую характеристику состоянии русской армии: «достоинства ее единственные (то есть уникальные. – О. А.), а недостатки поправимы»1767. Этим принципом он и вдохновлялся до поражения в войне, после которого он взялся за сочинения, обвиняя всех, кроме себя, в случившемся.
Вскоре Обручев уехал во Францию, в имение жены, замок Жор. Судя по всему, ему нравилось там отдыхать, работать на винограднике. Имение находилось в департаменте Дордонь, примерно в половине пути между Кутре и Перигё, в 12 км от станции Неви. Петербург Николай Николаевич не забывал. Оставив казенную квартиру при здании Главного штаба, он переехал на ул. Миллионную, дом 10. Обручев по-прежнему пользовался авторитетом среди французских и русских военных. Здесь, в Петербурге, его навещал и А. Н. Куропаткин, советовавшийся с Николаем Николаевичем по вопросам внешней политики. Отставной генерал внимательно следил за событиями. Куропаткин отмечает в своем дневнике 17 ноября 1902 года: «Обручев, только что приехавший из Франции, указал, что охлаждение к нам уже замечается. Что социалисты и радикалы, в руках коих теперь находится власть, с недоверием относятся к России, ибо самодержавный режим им ненавистен»1768.
Обручев дожил до русско-японской войны и скончался во Франции 25 июня 1904 года, под влиянием несчастных для России событий на Дальнем Востоке1769. Генерал мучился болезнью сердца и водянкой в легком – страдания были столь сильными, что Николай Николаевич в последние дни просил близких покончить с ним. Местный епископ отказал даже в короткой надгробной молитве, ссылаясь на то, что покойный был «схизматиком». Это произвело чрезвычайно тяжелое впечатление на приехавшего в Перигё русского военного агента полковника В. П. Лазарева. Справедливости ради следует отметить, что активную поддержку Лазареву и вдове Обручева оказали представители государства – префект и его сотрудники1770. Несколько ранее своего бывшего подчиненного, 16 февраля 1904 года, из жизни ушел П. С. Ванновский.
Похоронен Николай Николаевич Обручев был в Петербурге, на Никольском кладбище Александро-Невской Лавры. Чинами Главного и Генерального штаба на могиле был воздвигнут памятник-часовня с неугасимой лампадой. При входе в церковь св. Георгия Победоносца в Главном штабе была помещена икона св. Николая Чудотворца, окруженная венками, положенными на могилу Обручева. Под иконой на особой доске помещалась надпись: «Обновителю Св. Храма Генерал-адъютанту Обручеву Вечная память. Ревность дому Твоего снiеде меня»1771.
Заключение
«Быть больше, казаться меньше» – этот афоризм Мольтке-старшего пришел мне на ум, когда в 1991 году вместе с моим другом ленинградским историком В. Ю. Зуевым мы старались привести в порядок заброшенную и незаметную могилу Н. Н. Обручева на Никольском кладбище Александро-Невской Лавры. «Русский Мольтке», как его называли современники, прошел путь служения России, заполненный беспрестанной работой. «Ich dien» – «Я служу» – этот девиз ордена Подвязки вполне применим к Обручеву. Он был служилым человеком, чьи заслуги перед родиной забыты в бурном ХХ веке. Главным же делом жизни Обручева было стратегическое планирование. Обручев явился основоположником целых отраслей русской военной мысли, он заложил основы подготовки России к Первой мировой войне как в военном, так и в политическом отношении, правильно, по моему мнению, отметил приоритеты империи и сделал все от него зависящее для их достижения. Однако ему не удалось преодолеть традиционную болезнь русского государственного механизма – его недостаточную структурированность, то есть расчлененность по функциям отдельных его подразделений. Отсутствие в России независимого органа управления и планирования, каким был в Пруссии Большой Генеральный штаб, сказалось в трагических последствиях Освободительной, русско-японской и особенно мировой войны.
Вопреки распространенной легенде, Обручев не был революционером, но в молодости он, судя по всему, увлекался либеральными идеями, как, впрочем, и многие его сверстники. Подобно большинству представителей своего поколения, он отошел от этих идей, однако ничто в жизни человека не проходит бесследно… Взгляды Николая Николаевича на будущее земских учреждений, на роль личности и масс в истории (представления о которых, необходимо оговориться, базируются на отрывочных источниках) свидетельствуют о том, что либеральные оценки не были чужды генералу. Но были ли близки ему либеральные ценности? Как мне представляется, вряд ли. Николай Николаевич был патриотом своей страны, понимавшим значение самодержавия для дальнейшего существования России. Именно последнее позволяет мне отрицательно ответить на поставленный выше вопрос.
Русская военная наука только формировалась во второй половине ХIХ века, многие достаточно специфические ее отрасли только-только появлялись в эпоху Великих реформ. В этом, на мой взгляд, кроется одна из причин многогранной деятельности Обручева, внесшего свой вклад и в военную журналистику, и в военную статистику, успевавшего при этом заниматься вопросами истории и архитектурой. Однако главной цели своей жизни он так и не достиг – Россия не стала хозяйкой Босфора, увлечение дальневосточной политикой привело не только к поражениям в русско-японской войне, но и к существенному дисбалансу между европейским и азиатским направлениями, ослаблению империи и развитию русско-французского союза в более выгодном для Франции русле. Новое время выдвигало новые требования, но для них не находились новые люди. Можно ли удивляться тому, что карьера «русского Мольтке» была забыта?
Примечания
1 Paszkiewicz P. Pod berlem Romanowow. Sztuka rosyjska w Warszawie. 1815–1915. Warszawa, 1991. S. 41.
[16] Австрийская марка – иначе Восточная, или Паннонская – укрепленный пограничный округ на Среднем Дунае, во главе которого стоял маркграф. Австрийская марка, основанная приблизительно в 800 году франкским императором Карлом Великим (747–814, король франков с 768 года, король лангобардов с 774 года, император Запада с 800 года), с 1156 года ставшая герцогством, послужила зародышем будущей Австрии.
Конец ознакомительного фрагмента.