– Да, да! – подняв голову и глядя на Машу, улыбаясь, ответил Николай. – Ты права! Я уверен, что сегодняшний вечер нас сплотит в доверии друг к другу ещё больше, чем было до сих пор! И прощать вас мне не за что, ведь вы для меня стали близкими и дорогими людьми, за что я вам безмерно благодарен!
Провожали Николая к остановке трамвая, как и вчера, но теперь не было того гнетущего настроения, какое было в прошлый раз. Прошло три дня с этого памятного вечера. Николай и Маша медленно шли по центральной улице, удаляясь от здания театра, где только что смотрели спектакль А. Островского «Гроза». Прощались они всегда у парадного подъезда Машиного дома. Вот так и сейчас, дойдя до заветного крылечка и не обращая внимания на сильный январский мороз, расставаться не спешили, но всё же, после жарких поцелуев, от которых учащённо билось сердце, Маша, положив ладони на грудь Николая, выдохнула:
– Пора, пора прощаться! А то и впрямь в сосульки превратимся!
– Подожди! подожди, Машенька! Скажи, ты меня любишь? – удерживая Машу, спросил Николай.
– А ты меня? – в ответ спросила она.
– Очень! Люблю тебя больше всего на свете!
– И я тебя люблю! – прижавшись к Николаю, прошептала она. Так они простояли немного и Николай как-то тихо и неуверенно, словно боясь своего голоса, произнёс то, о чём уже много раз намеревался сказать:
– Машенька! Выходи за меня замуж! Я тебя очень люблю и буду любить всю свою жизнь! – сказал и замолчал, испугавшись своей смелости. Маша тоже молчала, услышав то, о чём давно мечтала услышать. Она отстранилась от Николая и, глядя ему в глаза, тоже тихо ответила:
– Я люблю тебя, но мне нужно подумать.
– Ты снова права! Замуж выйти – не в кино сходить! Ведь это на всю жизнь! Я тебя понимаю. Я буду ждать!
Они поцеловались, и Маша скрылась за дверью парадной, а Николай постоял немного, глядя на закрытую дверь и, повернувшись, пошёл к трамваю. Сняв в прихожей верхнюю одежду и сменив бурки на домашние шлёпанцы, Маша вошла в гостиную, где застала маму, сидящую на диване, как всегда, подобрав под себя правую ногу, и при свете настольной лампы рассматривавшую семейные фотографии. Маша подошла, села рядом с мамой, молча прижалась к ней, как прижималась в раннем детстве, как бы прося у неё прощения и защиты.
– Ты что такая грустная? – спросила мама, держа в руке фотографию мужа, Машиного отца. – Ты что, поссорилась с Николаем?
– Нет! – ответила Маша и снова замолчала, а мать посмотрела на дочь, которая сидела в задумчивости, и снова спросила:
– Так что же случилось? Ведь я вижу, что что-то случилось?
– Николай сделал мне предложение, – тихо ответила Маша и ещё сильнее прижалась к матери.
– Что?! – удивлено, воскликнула Бэлла Филипповна.
– Я не виновата. Это он предложил, а не я, – и, рассмеявшись, обняла свою маму, прижавшись лицом к её груди.
– Боже мой! Как я рада, как я рада! – прижимая к себе любимую дочь, всё повторяла и повторяла Бэлла Филипповна, радуясь сказанному. – Так как это произошло? Где? Когда?
– Минут пятнадцать или двадцать тому назад, у крыльца парадной двери.
– Ну и что ты ему ответила?
– Я сказала, что я его люблю, но мне нужно подумать.
– Подумать?! О чём думать?! – отстранив дочь от себя, и заглядывая ей в глаза, спросила Бэлла Филипповна.
– Да ты знаешь, сколько погибло молодых ребят в этой недавно прошедшей войне?! Тех молодых людей, которые родились в 1921, 1922 и 1923 годах, почти две трети, а то и более, погибли и не вернулись домой! Нет! Это уму непостижимо! Она собралась думать! Да такого, как Николай, днём с огнём не сыщешь! Я очень рада, что тебе встретился такой парень, и дай Бог, чтобы вы были вместе, создав хорошую и крепкую семью. Я очень рада! Да я просто буду счастлива, глядя на вас, – и, поглаживая дочь по голове, продолжила:
– И готова нянчить внуков. Я надеюсь, что всё это свершится!
Мать и дочь сидели, обнявшись, а возле них лежали семейные фотографии.
Утром Маша, придя на работу, никак не могла себе представить, как и что делать, когда явится Николай. Самой признаться о своём решении или ждать, пока он сам спросит. Думала, думала и, не придя к какому-то решению, пошла за корреспонденцией, а когда вернулась, то застала Николая уже за рабочим столом.
– Доброе утро, Николай Андреевич! А я вот за почтой пошла и не заметила, когда вы пришли! – сказала и, волнуясь, осталась стоять у стола, ожидая ответа.
– Здравствуйте, Маша! – улыбаясь, ответил Николай. – Ну и что там за почта, что новенького? – спросил он и снова улыбнулся, как бы спрашивая у неё ответа на его вчерашнее предложение.
– Есть, есть много новенького! – сказала и загадочно улыбнулась Маша. Они всё ещё соблюдали сугубо рабочие отношения, стараясь этим не раскрывать то, что есть на самом деле, хотя все их старания были напрасны – все догадывались об их истинных отношениях и втихомолку посмеивались над их чуть ли не детской наивностью. А им казалось, что они великие конспираторы и что никто не догадывается об их дружбе. Когда в отделах военкомата закончился рабочий день и все разошлись, уборщица Полина Прокопьевна начала уборку помещения, в это время, Маша подошла к Николаю, взяла его ладони в свои и, глядя ему в глаза, тихо, с волнением в голосе, сказала:
– Коленька! – это первый раз, за всё время, она его так назвала. – Я тебя люблю! Да нет! Я тебя очень люблю! Давай прямо с работы, прямо сейчас пойдем к нам и расскажем моей маме о нашем обоюдном согласии. Ты согласен?