Тяжелый запах жасмина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Нет! Нет, Машенька! Это не новогодняя шутка, а та страшная действительность, прокатившаяся тяжёлой, военной колесницей по человеческим судьбам; а нынешняя фамилия, имя и отчество моё, так это то, что спасло меня от неминуемой смерти. Я в течение всех этих четырёх лет, военных лет, никому не говорил об этом, а вот сейчас, – он приподнял голову, посмотрел на сидящих за столом грустным взглядом, и продолжил: – сказал только вам, как близким и родным людям. У меня ведь никого не осталось, всех война отобрала, как и у многих, которые остались одинокими, но я, ко всему этому, видел ад живых людей! Да! Да! Не смотрите на меня так, не считайте меня сумасшедшим! Я – свидетель этого ада! Он побледнел и начал задыхаться. Он старался успокоиться, что давалось ему с трудом, пальцы, которыми он пытался расстегнуть ворот гимнастёрки, дрожали, а правое веко нервно подёргивалось. Первой это заметила Бэлла Филипповна. Она метнулась в кухню и со стаканом воды подошла к Николаю, а когда он, отпив немного, поставил стакан на стол, то Бэлла Филипповна, положив ему руку на плечо, спокойно уже, как врач, попросила:

– А вы, Николай Андреевич, не волнуйтесь, и если можете, то расскажите нам всё то, что так гнетёт вас и лежит давящей тяжестью у вас на сердце. Я знаю! Я ведь тоже потеряла своих близких и родных людей. Это беда миллионов, оставшихся в живых в этом послевоенном мире, но у каждого своя судьба и свои горести, у одних больше, у других меньше, у одних смерть отобрала всё, как у моей сестры Тани, всех – и мужа, и двух сыновей, а других обошла стороной! Что ж! Была война, и этим всё сказано, а то, что принесла нам война, уже кануло в глубины тех страшных военных лет. Это она распорядилась нашими судьбами, это она всех осиротила, но мы обязаны жить, чтобы жизнь на земле продолжалась! Я рассказала о своих бедах, а теперь ваша очередь, ведь мы, как вы сказали, для вас не чужие люди, а ваш рассказ нас сблизит ещё больше, ведь у нас и судьбы, как близнецы, похожи друг на друга. Так что, рассказывайте всё по порядку, поделитесь с нами своими горестями и радостями. Не верю я, чтобы вы были совсем одиноки, ведь были у вас друзья, которые вам помогли, с которыми вы делили всё поровну?

– Коленька, родненький, говори, рассказывай! – чуть ли не сквозь слёзы попросила Маша. Она подошла к нему, прислонила его голову к себе и поцеловала в седую прядь.

– Ну, хорошо! Вы садитесь, и я расскажу о том, что произошло в моей жизни, но это будет долгий и страшный рассказ. Об этом лучше не вспоминать, но если вы просите, то я постараюсь, хотя мне будет нелегко снова окунуться в прошлое.

Когда все уселись за столом, Николай, глядя куда-то вдаль, как бы собираясь с мыслями, тихо начал свой рассказ.

– Я уже говорил, что моё имя не Николай, так это так и есть. Дома и в школе меня называли Сёма, а полное моё имя – Соломон. Это имя мне дали в знак памяти моего дедушки, маминого отца, а имя моего отца – Гриша, а маму звали Сима, но папа её всегда называл мама–Сима, и мы тоже, то есть, я и моя старшая сестра Люся. А фамилия наша была Голдштейн. Так что наша семья состояла из четырёх человек. Папа был комиссар полка, мама–Сима управляла домашним хозяйством, а я и Люся учились в школе. Вот так было до войны, а когда началась война…

Время шло. За окном уже сгустились сумерки, а Николай всё продолжал подробно и последовательно рассказывать о том, что принесла война в их семью. Внимательно слушали сидящие за столом, не пропуская ни единого слова из этого страшного рассказа, а Николай всё говорил и говорил, рассказывая всё то, что пришлось ему пережить. Тётя Таня, как он её мысленно называл, сидела и слушала Николая, не сводя с него грустного взгляда, Маша смотрела на рассказчика изумлёнными глазами, как будто увидела его впервые. А Бэлла Филипповна слушала и украдкой вытирала набегавшую слезу, а когда Николай подошёл в своём рассказе к тому месту, где мама–Сима отсчитывала секунды интервала между работой пулемёта и кратковременной тишиной, когда она шептала: «Мы должны быть первыми!», когда она в последнюю, вычисленную секунду толкнула своего сына в эту жуткую могилу, надеясь этим спасти его от неминуемой смерти, забыв о своей, Бэлла Филипповна зарыдала. Маша побежала в кухню и принесла стакан воды. Николай молчал, глядя на плачущую женщину, как бы извиняясь за содеянное, а тётя Таня сидела не двигаясь, бледная, со сжатыми губами, с отсутствующим взглядом, словно вокруг была пустота. Услышанная трагедия этого молодого, рано поседевшего человека соединилась воедино с её неутихающей болью. Ведь эта война забрала у неё мужа и двух сыновей, оставив её одинокой в этой послевоенной жизни. Николай продолжал молчать, а в комнате затаилась тишина, в которой был слышен тихий плач Машиной мамы, но как только она успокоилась, то попросила Николая, чтобы он продолжал рассказывать.

На улице была уже ночь, когда Николай закончил воспоминание о той страшной трагедии и событиях последующих лет словами:

– А остальное вы всё знаете. Вы уж извините меня, если я причинил вам боль своим рассказом, но вы ведь просили меня, и я выполнил вашу просьбу. Ещё раз прошу вас простить меня!

За столом продолжали сидеть молча, и вдруг Николаю показалось, что ему не поверили, что он прочёл в их глазах сомнение в его рассказе, особенно это проявлялось в глазах тёти Тани. Он поднялся со стула, подошёл к окну, отодвинул оконную штору и, вглядываясь в темень ночи, ни к кому не обращаясь, произнёс:

– Пора домой, а то и трамваи перестанут ходить.

Он повернулся спиной к окну, поглядел на сидящих за столом и как-то виновато улыбнулся.

– Подожди, не спеши! – идя к Николаю, говорила Маша. – Уйти ты ещё успеешь! – Она подошла, положила ему руки на плечи и, заглядывая в глаза, продолжила: – У меня имеется к тебе вопрос, и пока ты на него не ответишь, ты отсюда не уйдешь!

– Так какой, Машенька, вопрос, если не секрет?

– После того, что ты тут нам рассказал, то я теперь не знаю, как тебя называть и кто ты вообще есть? Сёма или Николай?

– Видишь ли, Машенька, у меня два дня рождения. Первое – это то, когда я родился и когда мне дали имя Сёма, а второе – это тогда, когда я, благодаря моей маме, остался жив во время расстрела. Выбрался из этой страшной могилы и от Василия Ивановича получил документ на имя Николая Любченко, благодаря которому я, как бы рождён вторично, а первое моё имя ушло в прошлое. Но дни рождения я отмечаю дважды, и дату своего рождения, и дату своего спасения. Так что, Николаем меня называй, ведь у меня документально другого имени нет, а первое я ничем доказать не могу. Один Василий Иванович мог бы подтвердить моё первое имя, но жив ли он? Вот этого я не знаю, а писем я никому не пишу, ни ему, ни маме–Тоне, боюсь, чтобы не подумали, что я, будучи инвалидом, навязываюсь к ним. Вот так-то, Машенька! Николай я, а иного имени у меня нет.

– А вы, Николай Андреевич, не подумываете о восстановлении своего имени и фамилии? – спросила Бэлла Филипповна.

– Нет! Пока нет! Ведь это, довольно волокитное дело, да и необходимых документов, как я уже говорил, у меня нет, а там, поживём и увидим, что делать. Но я думаю, что это лишние хлопоты и бесперспективное занятие, а человека можно называть любым именем, лишь бы он был человеком в полном смысле этого слова, а имя, я считаю, не имеет никакого значения.

Он обнял Машу и, заглядывая ей в глаза, спросил:

– А ты как думаешь? Помнишь, в пьесе Максима Горького «На дне» есть такая фраза: «Человек – это звучит гордо». Так что, основное – это человек, а не имя и фамилия.

Он глядел на Машу, ожидая ответа, но она молчала и вдруг, рассмеявшись, сказала:

– Ну, человек! Завтра на работу! Пора и отдыхать от празднества!

К трамваю Николая провожали втроём: Маша, Бэлла Филипповна и тётя Таня. Мороз крепчал, испытывая прохожих на выносливость, снежок хрустел под ногами, к трамвайной остановке подошли почти одновременно с приходом трамвая, прощались как-то суховато. Войдя в трамвай, Николай посмотрел в окно на провожающих, и ему вдруг показалось, что все трое, стоявшие у трамвая, ждут с нетерпением, когда он уже отправится. Но почему? Что случилось?! Что произошло?! Он никак не мог найти ответа на все свои вопросы, которые так и остались для него загадкой. Когда трамвай уже набирал скорость, Николай видел в окно, как по освещённой улице удалялись три человека, которые за короткий срок стали для него близкими и как бы необходимыми в его жизни, но тревога, закравшаяся ему в душу, не отпускала его. Он силился понять причину этой тревоги, но не найдя её, так и доехал до своей конечной остановки, без ответа.

В это время Маша, её мама и тётя Таня шли молча и каждый как бы анализировал всё то, о чём рассказывал Николай.

– А вы знаете? – сказала тётя Таня. – Мне кажется, что всё то, о чём рассказывал Николай, не всё правда, и я вообще сомневаюсь в правдивости его рассказа.

– Не думаю, – задумчиво проговорила Бэлла Филипповна. – Такое выдумать просто невозможно. Может быть, кое-что и придумано, а в основном, правда! Но, кто его знает? Чужая душа – потёмки!

– Нет, мама! Я за ним вранья не замечала! Он всегда говорил то, что думает, невзирая на то, хорошо это для него или плохо, и я верю ему! Но если я узнаю, что он всё это придумал, а ведь ложь всегда всплывёт наружу, то я его возненавижу! – с дрожью в голосе закончила Маша.

Мороз продолжал злиться, подгоняя редких прохожих, которые и без того спешили добраться домой, где ждали их тепло и уют родного очага. Под утро мороз спал и над городом зависла пурга. Ветер то гнал, перемешивая в воздухе снежинки, засыпая дороги и тротуары густым снегом, то вдруг переставал дуть, и тихо, как бы сея сквозь редкое сито, сыпал и сыпал с небесных высот белёсое чудо природы.

Придя на работу, Николай застал Машу за её рабочим столом, где она разбирала скопившуюся за время праздника почту.

– Доброе утро! С наступившим Новым Годом! – поприветствовал он Машу, и, понизив голос до шёпота, продолжил: – Счастья, радости, успеха, Машенька!