– Согласен, Машенька, согласен!
Николай тихонько притянул к себе Машу, пытаясь её поцеловать, и в этот самый момент Полина Прокопьевна, держа в руке ведро и веник, открыла дверь в кабинет, но видев целующихся, тихонько прикрыла её, и стоя к ней спиной выдохнула: «Вот это, да!» и осталась так стоять до тех пор, пока дверь не открылась и из неё не вышли только что целовавшиеся капитан с лейтенантом. Она отошла в сторонку, пропуская их, а Николай остановился возле неё и серьезно сказал:
– Вот так-то, Полина Прокопьевна, все уже разошлись, а мы с лейтенантом задержались, да и вас задерживаем!
– Ну, это ничего! – ответила она. – Ведь у вас, как видно, была важная и неотложная работа, раз так задержались! – съехидничала она и, хихикая, прошмыгнула в открытую дверь кабинета.
До трамвайной остановки они шли, молча, и вдруг, Маша остановилась и расхохоталась, говоря сквозь смех:
– А ведь Полина Прокопьевна, эта лиса Патрикеевна, догадалась или, что более вероятно, видела, как мы с тобой целовались!
– Мне это тоже так показалось! Ведь она не зря ехидно хихикала?! Ну, шут с ней! Побежали, а то вон, трамвай подходит! – ответил Николай.
К трамваю первой добежала Маша и попросила вожатого подождать инвалида, который из последних сил старался поскорее достичь остановки. Трамвай тронулся только тогда, когда Николай вошёл в него. Дома они застали только тётю Таню. Бэллы Филипповны ещё не было, видимо, задержалась на работе. Когда они сидели за столом и с аппетитом уплетали всё, что подала им тётя, вошла Машина мама. Все сразу же заметили, что она чем-то взволнована, но старается казаться такой же, как и всегда.
– О! Они уже едят и, как видно, ничего мне не оставили! А я ведь тоже голодна! Здравствуйте, Николай Андреевич! Всем приятного аппетита!
Всё это было сказано неестественно громко и как бы наигранно, а под этой наигранностью скрывалась тоска и усталость.
– Мама! Что случилось и чем ты так взволнована? – перестав есть, спросила Маша.
– С чего ты взяла? Ты, доченька моя, ошибаешься. Ничего не случилось! – сказала она и, отвернувшись, смахнула непрошеную слезу.
– Нет! Нет! Ты что-то скрываешь от нас? Ведь я вижу! Так, что же все – таки случилось?
В комнате наступила тишина, все ожидали ответа.
– Сегодня в два часа дня неожиданно скончался Натан Маркович, – чуть ли не шёпотом проговорила Бэлла Филипповна, и уже не скрываясь, заплакала.
– Как это произошло? – в свою очередь спросил Николай. Он знал, что Натан Маркович – это тот хирург, из соседнего госпиталя, которого пригласили, чтобы прооперировать его и удалить небольшой осколочек почти у самого сердца. И никто, кроме Натана Марковича не решался это сделать, а он блестяще справился с этой сложнейшей задачей и спас его от неминуемой смерти, а нынче, сам не разминулся с ней.
– Мама, не плачь! Ведь уже ничем помочь невозможно! – обнимая мать, взволнованно говорила Маша. – Успокойся и, если можешь, расскажи, как всё это было, но если тебе тяжело говорить, то не надо!
– Я думаю, вы уже в курсе того, что сегодня в час ночи недалеко от нашего города потерпел аварию пассажирский поезд? – начала рассказывать она. – К нам в госпиталь поступили пострадавшие с тяжелейшими травмами, необходимы были сложные операции. В начале второго ночи за мной пришла машина, а когда я уже была в госпитале и полностью подготовилась к работе, то войдя в операционную, застала там Натана Марковича, стоявшего у операционного стола. Оперировали вместе, то есть, оперировал он, а я ассистировала. В то время, пока шла операция, медсестры готовили очередного пострадавшего, так что получался сплошной конвейер. Первая длилась три часа десять минут, а когда прооперированного увезли, то мне Натан Маркович показался особо уставшим. Вытирая салфеткой пот с лица, он стоял, опираясь на операционный стол и глядя в угол, молчал. А когда я обратилась к нему, то он вздрогнул, как бы очнувшись от своих дум, и, глядя на меня, улыбнулся, но даже в его улыбке проступала непреодолимая усталость, когда я ему предложила его заменить и прооперировать следующего больного, то он снова улыбнулся и уже более бодро сказал: «Ничего, Бэллочка! Мы ещё повоюем!» И, засмеявшись, пошёл готовиться к следующей операции. Вторая операция проходила нормально, а когда уже шла к завершению, то я увидела, как Натан Маркович побледнел и вдруг начал валиться на правый бок. Две медсестры подхватили его, а я доработала то, что не успел сделать он. И только после операции я узнала, что он умер…– сказала и снова заплакала.
– Мамочка! Не плачь! Ну, пожалуйста, не плачь! – еле сдерживая слёзы и обнимая маму, говорила Маша. Она знала, что Натан Маркович был для неё не просто товарищем по работе, а много дороже и ближе.
– Да я и сама понимаю, что помочь уже невозможно, я стараюсь не плакать, а оно само собой плачется, – ответила она, вытирая слёзы. – Ведь ушёл такой хороший и добрый человек! Если бы вы знали, скольким людям он спас жизнь, не жалея свою. Он с самого начала войны работал в прифронтовых госпиталях, был тяжёло ранен, а после выздоровления был направлен в наш госпиталь. Сам он родом из города Полтавы, где во время оккупации была расстреляна вся его семья: жена и двое детей. Работал он почти без отдыха, заглушая этим свою не заживающую рану от безвозвратной потери. Он был просто одержим работой. Он ведь и жил при госпитале, и никто не мог точно сказать, когда он отдыхает и когда спит. Он всё время был в работе, а вот теперь его уже нет, – закончила свой рассказ Машина мама.
–Ты знаешь, Бэллочка, всё то, что ушло, того уже не вернёшь. О! Это я хорошо усвоила! Так что давай покушай вместе с Машей и Николаем Андреевичем, да и я с вами заодно! – ставя тарелки, говорила Таня.
Ели молча, уйдя в глубину своих мыслей и переживаний. Молчание нарушила Маша.
– Мама! Ты успокойся, ведь такова жизнь, её не переделаешь! Жаль, очень жаль Натана Марковича! Это так неожиданно и так трагично! Что ж! Мёртвым – тишина и покой, а живым – заботы и радости! Вот и мы с Николаем хотим поделиться с тобой, мама, и с тобой, тётя Таня, своей радостью. Ты только успокойся, мамочка, и послушай, что я скажу.
– Ну, давай говори, а мы с мамой послушаем, – ответила за Бэллу Филипповну тётя Таня.
– Мы с Николаем решили пожениться, – сказала она и поглядела на маму, а та, как сидела, не двигаясь, подняла голову и, глядя на Машу, продолжала молчать.
– Да! Мы любим друг друга и хотим быть вместе на всю жизнь! – волнуясь, подтвердил Николай.
– Ну вот! Это то, что я тебе, Бэлла, говорила! Жизнь идёт, жизнь продолжается! Так, что же ты молчишь? Ты что, лишилась дара речи? Или не рада?
– Нет, нет! Что ты? Я счастлива слышать эти дорогие мне слова, которые вселяют в мою душу радость и надежду, что я доживу до того часа, когда буду нянчить своих внучат! – Она поднялась, подошла к Маше и Николаю, сидящим рядышком, встала у них за спиной, обняла дочь и будущего зятя и медленно сказала, словно произнесла клятву: – Я очень рада за вас! Я буду вам преданной мамой, и даст Бог, хорошей бабушкой! Желаю вам счастья! А я, глядя на вас, буду радоваться!
– И я тоже буду вам предана до конца своей жизни! Ведь вы, у меня, одни-единственные на белом свете! – взволнованно проговорила тётя Таня и почему-то вдруг поднялась из-за стола и быстро ушла на кухню. В комнате повисла тишина, а в кухне рыдала тётя Таня.
Дни проходили за днями, подминая под себя бегущее время. Уже промчался январь, а за ним вдогонку спешили февраль и март. Двадцатого марта Маша защитила диплом юриста. Приближался намеченный день регистрации бракосочетания Николая и Маши. Бэлла Филипповна, Маша и Николай откладывали определённую часть денег от своих небольших зарплат, и даже тётя Таня, экономя на всём, тоже старалась отложить немного со своей пенсии, которую она получала за погибшего мужа и двух сыновей, павших на полях сражений. Все старались подготовиться ко дню свадьбы, чтобы она прошла на достойном уровне, что было далеко не легкой задачей в тот тяжёлый, послевоенный, тысяча девятьсот сорок шестой год.