Он замолчал, прикрыв глаза, а Маша глядела на него, на дорогого ей человека, который только что раскрыл ей ещё одну неизвестную до сих пор страницу своей жизни.
– А ты в курсе, как сложилась Нинина судьба? – тихо спросила Маша.
– Она погибла в бою, ещё на подступах к Берлину, – ответил он, не открывая глаз, и снова замолчал.
Маша понимала, что Николаю очень тяжело вспоминать и говорить о том, что до сих пор лежит у него на душе кровавой раной, и она решила отвлечь его от тяжких дум и воспоминаний.
– Коленька! Давай поедем к тебе, где ты жил, ещё холостяком, – смеясь, проговорила она, – и попробуем что-нибудь перевезти к нам на трамвае, а может, и пару раз съездим, за один раз всего не перевезём! Ну, так что? Согласен?
Он приоткрыл глаза и обнял, свою молодую жену, а она, делая вид будто бы отбивается от него, радостно рассмеялась.
– Ах, ты, хитрюшка-зверюшка! – обнимая и целуя её, приговаривал Николай, – Ну, что ж? Раз есть приказ, то его нужно выполнять! Поедем! Всё равно вещи придётся, так или иначе, перевозить. А может ты передумала, и я тебе уже надоел? – поцеловав Машу, спросил он, лукаво глядя ей в глаза.
– Нет, Коленька! Ты мне не надоел и не надоешь до тех пор, пока я жива!
– Ну, раз так, то собирайся и поехали!
Вещи складывали вдвоём. В чемодан их укладывал Николай, а Маша подавала ему, не переставая говорить, и вдруг остановилась, держа в руках очередную вещь, спросила:
– А где твой портсигар и зажигалка, о которых ты рассказывал?
Николай посмотрел на Машу и улыбнулся.
– И всё ты хочешь знать и видеть. Это рядовая история. Когда я выписался из госпиталя, то в своих вещах обнаружил только портсигар, а зажигалки там не оказалось. Видимо, кто-то позарился на неё, ведь вещь была не простая, а серебряная. Но эти вещи мне были уже не нужны, я всё время, пока был в госпитале, не курил, а зажигалку было жаль, она была мне памятью о прошлом. Но когда я уже после госпиталя закурил, то понял, что курить, как раньше, уже не буду никогда; ранения давали о себе знать, а портсигар с той поры валяется в ящике стола, – сказал Николай и продолжил прерванную работу.
– Так, так! Значит в ящике стола? Посмотрим, посмотрим, что это за вещица такая?
Маша подошла к столу, выдвинула ящик, вынула портсигар, уселась на стул и стала разглядывать его. Открыла, осмотрела внутри, восхищаясь бархатом, которым он был полностью покрыт и, закрыв его, начала рассматривать рисунок, на котором было изображено море, берег, пальмы, вдали корабль, а над морем две чайки. Присмотревшись, она вдруг с ужасом произнесла:
– Не может быть! – и снова тщательно всматривалась в рисунок.
– Что там «не может быть»? – подняв голову, спросил Николай. Но Маша не ответила на его вопрос, а в ответ спросила:
– Коля, у тебя есть увеличительное стекло?
– Есть. Поищи в столе. – Ответил Николай, не переставая укладывать вещи.
Разглядывая рисунок сквозь увеличительное стекло, Маша уже почти не сомневалась в своей догадке. Она положила портсигар на стол, руки у неё дрожали, ей было как-то нехорошо и страшно, и она невольно вскрикнула:
– Николай! Коля!
Николай моментально оказался возле неё, обнял за плечи, а она, подняв голову и глядя на взволнованное лицо мужа, тихо, почти шёпотом говорила, указывая рукой туда, где лежало то, что её так взволновало и испугало: – Там, там, портсигар! Коленька! Посмотри! Посмотри! Это не рисунок!
– Как не рисунок? – переспроси Николай. – Рисунок как рисунок! Я его сотни раз видел! Что ты нашла в нём такое, что могло тебя так взволновать?
– Нет! Нет! Это не рисунок! Нет! Не рисунок! – уже чуть ли не в истерике, повторяла она.
– Успокойся, Машенька! Успокойся! Ведь ничего такого страшного не случилось, сейчас разберёмся, и всё встанет на свои места, и для волнения нет никаких причин! А если тебя так разволновал этот злосчастный портсигар, то я его просто выброшу и делу конец! – сказал Николай, целуя Машу.
– Да нет! Ты всё же посмотри внимательно через увеличительное стекло, и ты сам убедишься, что это не рисунок, – уже со слезами на глазах повторила она.
– Если это не рисунок, то, что же это такое?
– Это, Коленька, та–ту–и–ров–ка! – сказала она, вытирая слёзы, – и кожа, которой обтянут портсигар, не козлиная, а человеческая! Да, да! Человеческая!
Николай молчал. В его памяти возник тот портрет, мужчины в форме «СС» и он понял, что Маша может быть и права. Он взял портсигар и начал рассматривать рисунок, чего раньше никогда не делал, потом взял лупу и скрупулёзно, как бы изучая, просмотрел все детали рисунка, и, о ужас! Маша права! Это не рисунок, а татуировка!
– Да, Машенька! Ты права! Я его сейчас выброшу, а ты, пожалуйста, успокойся. Ведь война оставила после себя такое, что даже через многие годы будут появляться всё новые и новые свидетельства тех зверств, которые она принесла.