Тяжелый запах жасмина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Вам тоже, товарищ гвардии капитан, счастья, радости, здоровья и успеха в Новом Году! – звонко ответила она, продолжая прерванную работу, а Николай постоял возле неё, грустно усмехнулся и пошёл к своему месту работы. Вскоре Маша положила ему на стол кипу разных документов и газет и, держа в высоко поднятой руке конверт, медленно, отделяя каждое слово, торжественно произнесла:

– Вам, Николай Андреевич Любченко, письмо, и отгадайте от кого?

– Думаю, что ты ошиблась, потому что мне некому писать! – подняв голову и глядя на Машу, ответил Николай.

– Напрасно, ох, напрасно так думать! Письмо ведь от самого, как я помню из вашего вчерашнего рассказа, близкого человека.

– Что это ты всё загадками говоришь? Если письмо мне, то я не могу догадаться от кого.

– А зачем догадываться? Вот письмо, читайте, и всё будет ясненько, – улыбаясь, сказала Маша и положила на стол толстый самодельный конверт, прихлопнув его ладонью.

Всего только мельком взглянув на конверт, и только успев прочитать, от кого это письмо, Николай вдруг побледнел и стал разрывать конверт. Пальцы его рук дрожали, и казалось, что он ничего не видит вокруг себя кроме этого конверта. А Маша, стояла, не двигаясь, и глядела на этого бледного и такого дорогого ей человека, не понимая, что могло так его взволновать, что это за такой таинственный конверт и что в нём таится? В кабинете была тишина. Посетителей пока ещё не было, и Николай всё продолжал и продолжал читать. Вдруг он оторвался от письма, поднял голову, посмотрел на Машу, которая продолжала стоять возле него, улыбнулся какой-то счастливой улыбкой и тихо сказал: «Василий Иванович и мама–Тоня разыскали меня». – Он хотел ещё что-то сказать, но в это время постучали в окошко, и началась привычная повседневная работа, которая в этот первый день Нового Года была весьма загружена посетителями, что не дало возможности дочитать до конца столь неожиданное и такое дорогое письмо. Рабочий день закончился немного позже, ввиду того, что пришлось долго оформлять документы последнему посетителю. Маша и Николай закончили работу и уходили тогда, когда уборщица уже начала уборку помещения. Выйдя на крыльцо, они остановились. На улице серели сумерки, Николай закурил, не зная, как вести себя дальше, а Маша как-то тихо и виновато предложила:

– А знаешь, Николай! Поехали к нам, я думаю, что и мама сегодня придёт пораньше, посидим, как говорится, в семейном кругу, думаю, что и маме, и тёте Тане будет интересно и приятно, что ты получил от своих близких людей весточку. Я считаю, что ты этим людям дорог, коль они тебя разыскали и, как видно, счастливы, что нашли! Я тоже рада за тебя! Очень рада! – она взяла Николая за руку и, заглядывая ему в глаза, спросила: – Ну, так что? Поедем к нам? – это уже было не приглашение, а просьба. Чувствовалось, что она переживает за несправедливую оценку вчерашнего вечера и за недоверие к его рассказу.

– Поедем, Машенька! Поедем! Я рад, что снова побуду вместе со всеми, где уютно и где я чувствую себя не в гостях, а как дома.

Они дошли до трамвайной остановки, немного подождали, трамвай пришёл битком набитый пассажирами, еле-еле втиснулись и, доехав до своей остановки, прошлись немного. Двери им открыла тётя Таня, Бэллы Филипповны ещё не было, задержалась на работе. Что ж, таков удел всех хирургов, но не прошло и получаса, как она, улыбаясь, с раскрасневшимися от мороза щеками, входила в комнату.

– А я в прихожей увидела ваш, Николай Андреевич, полушубок и поняла, что вы снова у нас. Здравствуйте, Николай Андреевич! Рада вас видеть, – с улыбкой говорила она, пожимая ему руку, – считай, год прошёл, как вы были у нас, – чувствовалось, что она немного под хмельком.

– Как это «целый год»? – всерьёз спросила тётя Таня. – Как я помню, так это было вчера?!

– А вчера был сорок пятый, а сегодня сорок шестой! – рассмеявшись, сказала Бэлла Филипповна и, вдруг оборвав смех, спросила:

– А что это вы все так пристально смотрите на меня? Что, разве я не права?

– Права, мама! Тысячу раз права! – ответила Маша, поцеловав свою маму, а шутка полностью стёрла ту неловкость, которая тянулась ещё со вчерашнего вечера. – Ты только послушай, мама! – с восторгом проговорила Маша. – Сегодня Николай получил письмо, ты знаешь от кого? Нет, ты никогда не догадаешься!

– Конечно, не догадаюсь! Так от кого?

– От Василия Ивановича и от Антонины Петровны или, как её называет Николай, от мамы–Тони. Нет! Только подумать, как всё это получается? Вчера он познакомил нас с этими именами, а сегодня так неожиданно получил от них письмо, в котором они пишут, как долго его разыскивали и, в конце концов, нашли.

– Я очень рада за вас, Николай Андреевич, и за ваших близких и дорогих вам людей. Думаю, что это надобно отметить! Ведь это так здорово! В наше послевоенное время просто счастье, когда находят своих близких живыми! Ну, так что?! – обратилась она ко всем сразу и тут же сама себе ответила: – Конечно, надо отметить! Давай, Таня, выкладывай всё, что у нас есть, и продлим наш новогодний праздник!

Уже за столом Бэлла Филипповна призналась, что они собрались в ординаторской и немного выпили в честь наступившего Нового Года. В квартире было тепло и уютно, семейный праздничный ужин ещё больше сплотил и сблизил Николая с этими простыми, бескорыстными людьми, которые стали для него такими необходимыми в его одинокой жизни. После ужина, когда была убрана на кухню посуда, а стол накрыт скатертью, Маша спросила Николая:

– А мог бы ты прочитать нам письмо, которое ты мне немножко почитал. Конечно, если там нет ничего такого, чем ты не хотел бы с нами поделиться. – Она очень хотела, чтобы мама и тётя Таня послушали и убедились в правдивости вчерашнего рассказа, а она сама с самого начала чувствовала, что всё то, о чём он говорил – правда, страшная, но правда. Она верила Николаю и оказалась права!

– Что ты, Машенька! Я бы очень хотел, чтобы это письмо прочитала вслух, от начала и до конца, Бэлла Филипповна, а мы послушаем, как бы со стороны. Ну, так что? Вы, согласны со мной?

С тем, что предложил Николай, согласились все, он отдал конверт Машиной маме, она вынула из него два исписанных листка, и начала читать:

«Здравствуй, дорогой Сёма! Наконец–то мы тебя отыскали. Я пишу «отыскали», потому что эту колоссальную работу проделали вдвоём с Антониной Петровной, с твоей мамой–Тоней. До сих пор не могу понять, где брались те силы, упорство и уверенность у этой маленькой женщины? Она не теряла надежду, что ты жив и что она тебя обязательно разыщет, ведь она сумела разыскать меня, не зная о моём существовании. Да! Волевая женщина! Ведь это она уговорила меня начать поиски, а я, ты уж меня извини и не обижайся, не надеялся на благополучный успех. Оно, правда, вначале так и было. Если честно признаться, то в этом виноват я. Ведь это я настоял на том, чтобы мы разыскивали Соломона Григорьевича Голдштейна, и ответы на наши запросы приходили отрицательные. А когда пришёл ответ, что в Перми проживает гвардии капитан Соломон Григорьевич Голдштейн 1901 года рождения, то мы оба пришли к мнению, что нужно разыскивать гвардии капитана Николая Андреевича Любченко. И, представь себе, что с первого запроса пришёл положительный ответ, где указывался город и госпиталь, где ты находишься на излечении, а уж потом госпиталь дал нам твои координаты. Вот так-то мы тебя разыскивали и, слава Богу, нашли! Надеюсь, что вскоре мы с Антониной Петровной получим от тебя долгожданную весточку! Не знаю, почему ты не хочешь нам писать и как бы вообще не хочешь с нами знаться? Ума не приложу, чем мы тебя обидели? Но я думаю, что в твоем молчании кроется что-то большее, чем какая-то обида! Напиши нам, Сёма! Мы с нетерпением ждём от тебя подробного письма, а я особенно! Ведь я остался в этом мире совершенно одиноким после того, как Галина Владимировна в марте 1943 года ушла в иной мир, так и не дождавшись от тебя весточки. Она никак не могла забыть ту страшную ночь, когда ты, как бы явился с того света, а ведь это так и было! А также, она часто с ужасом вспоминала ту тёмно–коричневую воду в корыте, когда мы тебя отмывали от запёкшейся крови, крови тех, кто остался в той громадной могиле, откуда ты выбрался, чудом оставшись в живых. А когда ты ушёл в дождь и в ночную мглу, навстречу неизвестности, она просто не находила себе места, беспокоясь о тебе, особенно в ненастную погоду. Придёт со двора и обязательно скажет: «Ох! Какая холодина, да ещё и дождь со снегом! Где сейчас наш Сёма, без крыши над головой? Бедное дитя! Дай, Боже, ему силы, да убереги его!» А когда пришёл Федор с двумя полицаями и уже в открытую разыскивал тебя, то она была в ужасе, понимая, что, если бы ты не ушёл вовремя, то всё могло бы закончиться трагично, как для тебя, так и для нас с Галиной. Вскоре после этого она принесла икону, которую выменяла на своё пальто, и повесила её в углу большой комнаты. Часто я наблюдал, как она стояла у иконы и разговаривала с образом, умоляя его позаботиться о тебе, а однажды она проснулась среди ночи и, сидя в постели, плакала. Я проснулся и спросил, что случилось, а она, не глядя на меня, тихо ответила: «Сёма умирает» – и, накинув на себя платок, пошла к иконе. Так уходили дни за днями, месяц за месяцем, а в конце декабря 1942 года она простудилась и слегла. Болела очень тяжело, лечить было нечем, да и некому, пролежала немногим более двух месяцев. Однажды утром подозвала меня к себе, я наклонился к ней, а она тихо так, чуть ли не шёпотом сказала: «А Сёма живой», – и улыбнулась. В этот день она умерла. Похоронил я её во дворе, в углу, под сиренью, а сейчас думаю перезахоронить на городском кладбище. Вот такие–то наши дела! Да, ты помнишь дядю Ишию и его жену Фриду? Ну, те, которые жили в одном дворе с вами? Так они спаслись и остались живы, но об этом я тебе в другом письме напишу, а пока желаю тебе здоровья! Думаю, что ещё увидимся! Ох! Как хочется увидеться! До свидания! Антонина Петровна тебе тоже письмо написала. Ждём тебя и надеемся, что ты приедешь к нам! А пока будем ждать от тебя письма. Да! Чуть не забыл! Все ваши документы и фотографии, которые отдали тогда мне, я сохранил. Вот пока и всё! Желаю тебе здоровья и благополучия в твоей жизни! Ведь судьба так распорядилась, что ты заслужил иметь это! До встречи! Я надеюсь! В.И.»

Отложив в сторону прочитанное письмо, Бэлла Филипповна приступила ко второму:

«Коленька, дорогой, здравствуй! Наконец-то я могу тебе написать письмо. Слава Богу, что ты жив, что мы с Василием Ивановичем отыскали тебя, и теперь, я надеюсь, терять друг друга мы не будем, будем переписываться, а там глядишь, и приедешь к нам. Для меня это будет просто счастье, увидеть тебя! Ведь после того, как ты ушёл на остров к партизанам, я больше тебя не видела, а после боя, который был в лесу, совсем потеряла надежду увидеть. Каратели, как пришли после лесного боя, то две трети нашего села сожгли, а жителей согнали в ветряную мельницу, обложили соломой и подожгли. Живьём сожгли людей! Мне посчастливилось, что я в это время была на хуторе. Дом наш остался цел, если не считать того, что со стороны соседнего двора выгорел угол. Жить в посёлке было просто невозможно, и я всё время находилась у своих родителей, а когда закончилась война и мой муж, Константин, демобилизовался, то мы снова переехали жить в посёлок. Когда я разыскала Василия Ивановича, он уже был одинокий, да слабенький. Он предложил нам переехать к нему, что мы и сделали. Теперь живём дружной семьёй вместе с твоим спасителем. О тебе, Коленька, я всё–всё знаю, Василий Иванович рассказал. Он рассказывал, а я слушала и плакала. Боже! Сколько горя легло тогда на твои, ещё детские плечи! А теперь я рада, да, что говорить, я счастлива, что ты, Коленька, жив, и у меня появилась надежда увидеть тебя! Ведь ты мне судьбой даден, ведь ты не прошёл мимо моего двора, а пришёл, как бы заменить мне моего родного сыночка. Ну что ж! Буду ждать того счастливого дня, когда снова увижу тебя, а пока жду твоих писем. Буду заканчивать. Ведь Василий Иванович в своём письме всё подробно описал, почти ничего не оставив мне. Желаю тебе здоровья и человеческого счастья, как может тебе пожелать твоя мама-Тоня! Привет тебе от Константина, ждём от тебя ответа. Пиши!»

Закончив читать, Бэлла Филипповна вложила оба письма в конверт. В комнате воцарилась тишина, все молчали, как бы продолжая видеть то, о чём было прочитано в этих письмах. И вдруг в этой тишине послышался тихий голос тёти Тани:

– Прости меня, Николай Андреевич! Это я усомнилась в правдивости твоего вчерашнего рассказа, это я старалась уверить в этом и Бэллу Филипповну и Машу. Это я виновата, что был дан повод к тому, чтобы уличить тебя в присвоении того, чего не было на самом деле, а теперь, после прочтения этих писем, я поняла, как нехорошо подумала о тебе и насколько я была не права. Прости меня! Я очень и очень виновата в том, что не поверила тебе! Ещё раз прошу простить меня!

– Ну что вы?! Что вы! Какие могут быть извинения?! Да если бы мне кто рассказал такое, что я рассказал о себе, то я никогда бы не поверил в истину этого рассказа. Так что не переживайте! Всё нормально!

– А я тебе верила и сейчас верю, что ты не в обиде на нас за вчерашнее холодное отношение к тебе, а если мы чем тебя и обидели, то прости нас! – идя к Николаю, говорила Маша. Она подошла, положила руку ему на плечо и произнесла, словно заклиная:

– Я верила тебе, а теперь и все убедились, что были не правы, так пусть всё это уйдет в прошлое, а наша дружба и доверие друг к другу станут ещё крепче, чем были до сегодняшнего вечера.