— А ты откуда знаешь про футуристов?
— Маменька в газете читали. Это которые лицо расписывают и деревянную ложку в петлице носят.
Он сказал это и машинально посмотрел на руку барина. В руке была ложка, и держал её барин опять в кулаке.
Прохор перекрестился.
— Война, Прохор, — сказал Гордеев и перехватил ложку тремя пальцами. — На войне все грубеют.
Перед отбоем он выстроил взвод.
Решение он принял ещё днём, после разговора с Бобрищевым, и оно было простое. Армию не спасти. Самсонова ему не переубедить и историю не переписать: подпоручик для такого дела — фигура мелкая, вроде ефрейтора на заседании Генштаба: пустить, может, и пустят, но слушать не станут. А взвод — можно. Взвод был ровно его размера.
Взвод стоял в сумерках, сытый, сонный и слегка разочарованный, что стихи кончились. Гордеев оглядел строй — бороды, усы, детские лица кадровых, огромный Кержаков на правом фланге — и вдохнул. Двадцать пять лет он начинал такие речи одним и тем же словом, на построениях и на партсобраниях, и слово вышло само, раньше, чем он успел подумать.
— Товарищи…
Он услышал себя на секунду позже, чем взвод. По строю прошелестело, как по ржи перед грозой.
— … по оружию! — твёрдо закончил Гордеев и сделал лицо, с каким на учениях докладывают, что всё идёт по плану.
Кержаков на правом фланге медленно перекрестился двумя пальцами, по-староверски. А Клоп во второй шеренге просиял: такой находки он не делал с самой Варшавы.
— Пан подпоручик часом не из этих? — вкрадчиво поинтересовался он.
— Из каких?
— Ну, из тех, что в Павяке сидят. Там политические друг друга только так и зовут.
— А ты откуда знаешь, славный пан Клоповский, как в варшавской тюрьме друг друга зовут?
Клоп открыл рот, закрыл и с достоинством ответил:
— Слыхал.
Взвод грохнул. На этом тема была закрыта, и Гордеев поблагодарил судьбу за то, что во взводе есть человек с такой биографией.
— Слушай мой приказ, — сказал он. — С сегодняшнего дня во взводе ничего не выбрасывать. Ни одного сухаря. Ни одной пачки патронов. Шинели тоже.
В строю зароптали. В соседней роте ещё днём начали выбрасывать в канавы всё, что тянуло плечи на жаре, и начальство смотрело на это сквозь пальцы.
— Жара же, ваше благородие, — осторожно сказал Митрохин. — Зачем шинель в такую жару?
— Пригодится.
Взвод ждал объяснений. Объяснений не последовало. Зато последовал гулкий голос с правого фланга:
— Слушаюсь, ваше благородие. Кто бросит — сам подберу. Вместе с ним.
Никто во взводе не усомнился, что фельдфебель понимает свои слова буквально. Прохор, которому теперь предстояло тащить две шинели, свою и барскую, поднял глаза к небу с таким упрёком, что, будь там кто, ему стало бы неловко.
Разошлись. У костров ещё долго шушукались, и Гордеев знал о чём: барчук опять перегрелся. Вчера в обморок упал, сегодня стихи про лошадь читает и шинели в августе таскать велит.
Разубеждать их он не стал. До котла оставалось девять дней.
Глава 3
К ночи наконец подтянулся полковой обоз.