Карта была русская, трёхвёрстка, отпечатанная бог знает когда, с ятями и твёрдыми знаками на концах названий. На своей стороне границы она была ещё ничего, а на прусской половины дорог не было вовсе, и те, что были, вели куда-то не туда. Гордеев помнил и это: Россия десятилетиями готовилась воевать с Германией и всё это время собиралась воевать по картам, на которых Германии толком не было.
Он развернул карту к огню и нашёл границу. За ней — Найденбург. Дальше на север — Хохенштейн. А между Хохенштейном и Вилленбергом лежало большое зелёное пятно. Лес. Синие кляксы озёр. Штриховка болот.
В академии на этом месте была другая карта, учебная, с красными и синими стрелами. Синие стрелы шли с запада и с востока и смыкались. Вот здесь. Вот на этом зелёном пятне.
Гордеев поднял глаза на костры. Кержаков читал. Клоп выигрывал третий кисет. Тихоня спал сидя, как птица на ветке. Прохор возился с барской шинелью и бормотал про сырость и про маменьку. В темноте фыркали кони, у дальнего костра несколько голосов тихо тянули про Стеньку Разина, кто-то ругался из-за котелка.
Через десять дней ничего этого не будет: ни Второй армии, ни пятнадцатого корпуса, ни этого взвода с его кисетами и псалтирём. И подпоручика Ветлугина с его сиренью тоже.
Если, конечно, ничего не делать.
Гордеев сложил карту вчетверо и убрал в сумку.
Завтра они переходили границу.
Глава 2
Проснулся Гордеев от того, что его гладили по голове.
Он открыл глаза, и рука отдёрнулась. В серых предрассветных сумерках над ним сидел Прохор с жестяной кружкой и делал вид, что ничего не было.
— Чаёк, барин. Вставать пора, сейчас трубить будут.
Чаёк оказался кипятком со смородиновым листом, надранным по деревенским огородам. Гордеев сел, взял кружку, и тут Прохор, оглянувшись налево и направо, извлёк из мешка банку, обвязанную по горлу чистой тряпицей.
Варенье. Вишнёвое, тёмное, с косточками.
— Ты же вчера сказал, что яйцо последнее, — сказал Гордеев.
— Так то еда, барин, — с достоинством ответил Прохор. — А это варенье. Его маменька на крайний случай положили.
— А сейчас крайний?
— А то нет. Вы вчерась сомлели.
Он снял тряпицу, обтёр о рукав серебряную ложечку с вензелем и подал барину. Гордеев взял её так, как брал ложку всю жизнь: в кулак, по-солдатски, чтобы сразу и побольше. Зачерпнул из банки с горкой и отправил в рот.
Варенье было прекрасное.
Прохор смотрел на ложку. Пристально, не мигая, как урядник на ярмарочного цыгана.
— Вы, барин, ложку-то… — начал он и не договорил.
— Что ложку?
— Вы её завсегда тремя пальчиками держали. Как маменька учили. А тут как… — Прохор поискал слово, не нашёл приличного и сказал неприличное: — Как Савва.
Гордеев посмотрел на свой кулак. Кулак был узкий, белый, девичий, и серебряная ложечка торчала из него, как лопата из руки землекопа.
— Солнцем напекло, Прохор.
— Солнце, барин, ложку в руке не переворачивает, — тихо сказал Прохор.
Положение было неловкое. Гордеев перехватил ложку тремя пальцами, как держат карандаш. Ложка тут же накренилась, и вишня шлёпнулась ему на колено. Прохор вздохнул, достал платок, вытер барину колено, потом подбородок. И ничего больше не сказал. Вот это молчание Гордееву и не понравилось.
Разоблачения от немцев он не боялся. От начальства тоже: начальство видело подпоручика Ветлугина три недели и вряд ли запомнило его в лицо. А вот человек, который девятнадцать лет кормил Андрюшу с ложечки, помнил каждую мелочь. Как барчук сидит, как смеётся, как чешет нос. Разоблачить Гордеева мог только один человек на свете.
И этот человек сейчас вытирал ему подбородок.