Исторический момент, подумал он. Первый раз за войну Вторая армия ступает на землю противника. Потом про это напишут в газетах, нарисуют лубочные картинки: казак на пику насаживает десять немцев сразу. А в академическом учебнике от этого дня останется одна строчка: «21 августа 2-я армия перешла границу, не закончив сосредоточения и не наладив тылового обеспечения». Сухой полковник читал её вслух и посматривал на слушателей поверх очков: запоминайте, молодые люди. Гордеев запомнил. Кто ж знал, что зачёт придётся сдавать на местности.
Прохор шёл рядом и тоже молчал, что с ним случалось редко. Перед русским столбом он остановился, обернулся назад, на Россию, и перекрестился широко, с поклоном, как в церкви.
— Ты чего? — спросил Гордеев.
— Так ведь заграница, барин, — тихо сказал Прохор. — Я за границей отродясь не бывал. Из Ветлугиных один дедушка ваш бывал, в Бадене, на водах. Так он оттуда вернулся и через год помер.
— От вод?
— От немцев, — убеждённо сказал Прохор. — Воды тут ни при чём.
Позади хмыкнул Кержаков. Гордеев обернулся и успел заметить, как в бороде фельдфебеля шевельнулась улыбка, первая за два дня. Борода дрогнула и снова застыла.
— Немец, ваше благородие, тоже христианин, — веско сообщил Кержаков. — Только неправильный.
— А мы правильные?
Кержаков посмотрел на подпоручика сверху, подумал и честно ответил:
— Вы, ваше благородие, тоже неправильный. Щепотью креститесь. Но свой.
Гордеев, который сорок с лишним лет не крестился вовсе, решил не уточнять.
За границей дорога переменилась сразу, в один шаг, как в Союзе меняется просёлок у въезда в образцовый колхоз, куда возят иностранные делегации. Песок кончился, под сапогами застучал плотный укатанный щебень. Вдоль обочин встали ровные, как на параде, деревья. Появились белые столбики с цифрами. Солдаты вертели головами и вслух удивлялись, как же немец живёт.
Гордеев тоже смотрел. По такой дороге немецкая пехота могла идти вдвое быстрее, чем русская по своим пескам.
На большом привале заяц и курица отправились в котёл, а Гордеев пошёл искать ротного.
Капитан Бобрищев сидел в тени придорожного тополя, вытянув длинные ноги, и смотрел в небо. Смотрел с интересом, как из первого ряда в синематографе.
— Разрешите обратиться, господин капитан.
— Обращайтесь, подпоручик. Только если про обоз, то не надо. Про обоз я знаю всё, что можно знать: его нет.
— Не про обоз. Я смотрел карту.
Бобрищев перевёл взгляд с неба на подпоручика. Зрачки у него и средь бела дня были как две маковые росинки.
— Карту, — повторил он. — Похвально. И что же вы там увидели?
Гордеев осторожно подбирал слова. Говорить надо было как девятнадцатилетний выпускник училища, который перечитал умных книжек, а не как подполковник, который знает ответ в конце задачника.
— Корпуса расходятся, господин капитан. Наш идёт на север, соседний правее, а между нами разрыв. Ещё правее один корпус совсем один. Левый фланг отстал. Получается веер: чем дальше идём, тем шире дыры. Связи нет: я вчера видел, как ординарец полдня искал штаб соседней дивизии. Если немцы соберут кулак и ударят по флангу…
Он не договорил. Дальше договаривать девятнадцатилетний подпоручик бы не смог.
Бобрищев долго молчал. Потом достал портсигар, выбрал папиросу, продул её и так и не закурил.
— Десять лет тому назад, подпоручик, я сидел на одной горе под Порт-Артуром, — сказал он рассудительно. — И тоже смотрел карту. И тоже всё правильно понимал. Вы знаете, что понимание даёт на войне?
— Никак нет, господин капитан.
— Вот и я не знаю. — Бобрищев улыбнулся краем рта. — Десятый год думаю.
Он посмотрел куда-то мимо Гордеева, на дорогу, на рассевшихся по обочине солдат, на коней и пыль, и сказал вежливо и спокойно, как говорят на собрании:
— Господа, мы все уже убиты.