Лагерь просыпался. Кашляли, ругались, скатывали шинели. Из тумана у опушки бесшумно вышел Тихоня. В руке он держал за уши зайца — жирного, серого, уже неживого. Подошёл к подпоручику, положил зайца к его сапогам и сказал длинную неторопливую фразу. Из всей фразы Гордеев разобрал только «зайца», да и то не был уверен.
— Клоповский, — позвал он. — Что он говорит?
Клоп вынырнул из-за чужой спины, прислушался к Тихоне, который повторил всё слово в слово, и с лёгкостью перевёл:
— Говорит, зайца пану подпоручику дарит. Потому как пан подпоручик вчера на двуколку не сел.
Тихоня посмотрел на Клопа долгим взглядом и сказал одно короткое слово.
— А это что?
— А это он соглашается, — не моргнув глазом, сказал Клоп.
Вокруг засмеялись. Клоп понимал по-полесски не больше остальных, зато врал с вдохновением.
Тут-то и выяснилось, что у Клопа под шинелью курица.
Что это курица, стало понятно не сразу: она лежала тихо и не кудахтала, по причинам, о которых лучше было не спрашивать. Выдало её перо, которое выползло из-под скатки и полетело по ветру прямо в бороду Кержакову.
Фельдфебель снял перо с бороды, осмотрел и перевёл тяжёлый взгляд на Клопа.
— Краденое.
— Пан фельдфебель! — Клоп прижал руку к сердцу и заодно к курице. — Сама пришла! Шла, шла и пришла. Ещё и яичко мне за пазуху снесла, от полного доверия, да раздавилось на марше. — Он с сожалением оттянул на животе липкую рубаху. — Курица — птица вольная. В Писании сказано «не укради», а про «не найди» там ничего не сказано.
— Ты Писание не трожь, — строго сказал Кержаков.
Он повернулся к подпоручику. И весь взвод, голодный, дождавшийся наконец хоть какого-то зрелища, тоже повернулся к подпоручику. Суд должен был вынести приговор.
Гордеев подумал секунду.
— Сама пришла, говоришь?
— Сама, ваше благородие. Вот крест.
— Значит, ничья. Значит, общая. И заяц общий. На большом привале — в один котёл, на весь взвод. По ложке всем, но всем.
Клоп открыл рот, чтобы возразить, подумал и закрыл. В глазах у него мелькнуло профессиональное уважение карманника к человеку, который только что чисто вытащил бумажник у него самого.
Взвод загудел довольно. Кержаков ничего не сказал, только чуть заметно кивнул. А Гордеев подумал, что из всего советского устава это самый проверенный пункт, хоть в уставе его и нет: взвод, который ест из одного котла, остаётся взводом.
Границу перешли к полудню.
Выглядела она буднично: канава, полосатый русский столб, а шагах в ста за ним другой, чёрно-белый, с жестяным щитом, на котором раскинул крылья чёрный одноглавый орёл. Между столбами росла та же самая трава и лежал тот же самый песок.
Но взвод ожил. Солдаты вытягивали шеи, толкали друг друга локтями, кто-то впереди крикнул «ура», и крик покатился по колонне, как волна. Двое из соседнего взвода выбежали из строя и принялись сбивать немецкого орла прикладами. Орёл сопротивлялся, звенел, но в конце концов сорвался с гвоздей и упал в песок.
Через минуту его там уже не было. Гордеев не видел, как он исчез, но заметил, что у Клопа скатка потолстела ровно на одного орла.
Бородатый запасной из-под Костромы, который во взводе всегда говорил за всех, вышел из строя, подошёл к немецкому столбу, огляделся и обстоятельно, никуда не торопясь, расстегнулся.
— Это от всей России, — пояснил он через плечо, не прерываясь. — Чтоб помнили.
Столб потемнел с одного боку. Следом потянулись ещё трое, за ними соседний взвод, и, пока корпус переходил границу, германский столб получил от русского народа ноту такой силы, какой не составил бы ни один министр иностранных дел.
— С Богом, ребята! — кричал с лошади кто-то из полкового начальства, проезжая вдоль колонны. — В Германии! Давай, давай, веселей!
Гордеев шёл и молчал.