Сначала его услышали: скрип колёс, ржание, ругань ездовых, которые шли по чужой земле в темноте и кляли её на все лады. Потом увидели: длинная вереница телег, двуколок и фур встала за сараем, у самой опушки, и обозные тут же повалились спать — кто под телегами, кто на них.
Взвод проводил обоз голодными глазами. Хлеба он не привёз: пекарни, как выяснилось, отстали ещё дальше. Но где-то там, среди фур, были сухари. Это знали все. Сухари висели в воздухе, как запах.
Гордееву не спалось. Тело Ветлугина, промаявшись день, теперь упрямо не желало отключаться. Ныли ноги, горели стёртые пятки, в голове крутились карта, Самсонов, девять дней. Он лежал на шинели, смотрел на звёзды — их здесь было столько, что небо казалось рябым, — и слушал лагерь.
Лагерь спал. Почти весь.
Около полуночи Гордеев услышал то, что двадцать пять лет учился слышать: шорох там, где положено храпеть. Три тени отделились от костра второго отделения и двинулись к обозу. Двигались грамотно: вдоль тени сарая, пригибаясь, не торопясь. Впереди шёл самый мелкий.
«Ну конечно», — подумал Гордеев и встал.
Он пошёл следом. Это тоже было его ремесло, хоть и в чужом теле. А лёгкое тело Ветлугина для такой работы оказалось неожиданно хорошим: оно ничего не весило и не умело шуметь. Не иначе всю жизнь подкрадывалось к вазочке с вареньем.
Клоп вёл свою группу к обозу, как кот к сметане. У крайних телег он остановился, поднял голову и понюхал воздух. Потом уверенно показал на большую крытую фуру в стороне от остальных.
— Там, — услышал Гордеев шёпот. — Хлебом пахнет. И сладким чем-то. Сухари офицерские, панове. С изюмом.
Двое подручных — Гордеев узнал их по силуэтам: оба из запасных, оба из тех, кто громче всех ржал над обмороком, — переглянулись. Дальше всё шло слаженно. Один сходил к коновязи и через минуту вернулся с лошадью, сонной и равнодушной. Клоп в два движения, как фокусник, запряг её в фуру. Ездовой храпел под соседней телегой, и Клоп, проходя мимо, заботливо подоткнул ему шинель.
Фура тронулась. Тихо, без скрипа: Клоп, оказывается, заранее смазал оси. Чем — Гордеев так и не узнал.
Он шёл шагах в двадцати и с профессиональным интересом смотрел, как трое воров угоняют полковую фуру через спящий лагерь. Лагерь не просыпался. Часовой у коновязи посмотрел на фуру, увидел солдат, решил, что так надо, и отвернулся.
«Пять баллов, — снова подумал Гордеев. — А часового завтра под трибунал».
Фура докатила до костров взвода и встала. Клоп с видом триумфатора откинул полог.
В фуре кто-то сел.
Сухарей там не оказалось. Там оказался крупный старик в длинной белой рубахе, с растрёпанной седой бородой до пояса и большим серебряным крестом на груди. Лунный свет падал на него сверху, и в этом свете он был похож разом и на пророка Илию, и на привидение. Старик моргнул, огляделся, увидел вокруг спящих солдат, костры, трёх воров с отвисшими челюстями и медленно поднял руку.
— Чада мои, — сказал он густым басом. — Куда везёте?
Один из подручных Клопа сел на землю. Второй перекрестился. Клоп, единственный, не потерял присутствия духа.
— На исповедь, батюшка! — выпалил он.
У ближнего костра кто-то проснулся, увидел белую фигуру с крестом и издал такой звук, что проснулся весь взвод. Через минуту вокруг фуры стояла толпа. Кто-то тёр глаза, кто-то крестился. Тихоня сидел на корточках и рассматривал священника с большим интересом, как редкую птицу.
Последним подошёл Кержаков. Он остановился, увидел батюшку — никонианского, неправильного, щепотника, — и лицо фельдфебеля стало каменным. Он перекрестился двумя перстами, медленно и твёрдо, как печать поставил.
Батюшка посмотрел на него и вздохнул. Этим вздохом русская церковь вздыхала над старообрядцами третью сотню лет, и у отца Ферапонта он выходил особенно складно, по-домашнему.
— Отец Ферапонт я, — сообщил он Гордееву, безошибочно выбрав в толпе погоны. — Полковой священник. Сплю, никого не трогаю. И вдруг — еду. Вы, господин подпоручик, не объясните?
Гордеев посмотрел на Клопа. Клоп смотрел в землю и всем видом показывал, что он здесь случайно: шёл мимо, увидел фуру, подошёл помочь.
— Объясню, батюшка, — сказал Гордеев. — Утром.
Со стороны обоза уже бежали обозные с фонарём, и впереди всех — проснувшийся ездовой. Без шинели, которую ему так заботливо подоткнули.
Разбор устроили утром, в обозе, при всём честном народе.
Заведующий хозяйством полка капитан Шалимов был сутулый, вислощёкий, с лицом старого ключника, у которого двадцать лет подряд пропадают из буфета серебряные ложки и ни разу не нашлось, кто взял. Он стоял у злополучной фуры, держал фуражку в руке, как улику, и говорил тихим страшным голосом:
— Ночью. Из обоза. Фуру. С духовным лицом внутри. Вы понимаете, подпоручик, что это такое? Это не кража. Это святотатство. Это похищение священнослужителя. Я даже не знаю, по какой статье это пойдёт.
Клоп и двое его подручных стояли навытяжку и смотрели в разные стороны. Взвод толпился поодаль и с интересом ждал, чем всё кончится.