— Это чтоб с любовью, значит, — растолковал бородатый запасной из-под Костромы.
— Это чтоб видать, занято или нет, — возразил другой.
Клоп сунул голову внутрь и доложил, что там на гвоздике висит бумага. Нарезанная. Взвод помолчал: дома обходились лопухом, а кто побогаче — «Губернскими ведомостями».
— Зачем же они к нам воевать полезли, ежели у них и так всё есть? — спрашивал Митрохин, и никто во взводе не мог ему ответить.
Гордеев мог бы. Но лекция об империалистической войне и переделе рынков сбыта в устах подпоручика кончилась бы полевым судом, и он промолчал. Только подумал, что мужик из второго отделения с тремя классами церковно-приходской школы иногда задаёт вопросы получше целого Генерального штаба.
Сам Гордеев больше смотрел вверх, на провода.
Провода были везде. Вдоль дороги бежали столбы, от столба к столбу провисали тонкие нити, и в каждой деревне нити сходились к одному дому: к почте, к трактиру, к дому старосты. В каждой деревне был телефон. А в России, откуда они ушли только вчера, телефона не было даже в штабе дивизии.
Деревни были пустые. А вот пусты ли они до конца, Гордеев сомневался. Хватит одного старика на чердаке или мальчишки на колокольне, у которого под рукой телефонный аппарат, — и к вечеру в немецком штабе знают, какой полк, сколько и куда. Вся пустая Пруссия слушала Вторую армию, как одно большое ухо.
К привалу парное молоко, выпитое на пятый день сухарей, взялось за взвод всерьёз. То один, то другой, придерживая винтовку, нырял с дороги в кусты, и придорожные прусские кусты заходили ходуном, как при артподготовке. У здешнего нужника, тоже с сердечком, уже стояли господа офицеры соседнего батальона, чинно, по старшинству, как к причастию.
Порядок у кустов навёл Кержаков. Встал на обочине, огромный, как верстовой столб, и распределил: первое отделение — в левые кусты, второе — в правые, третье ждёт и не скулит.
— По очереди, православные, по очереди, — гудел он. — Немец, и тот в очереди ходит.
К нужнику Гордеев не пошёл, хотя погоны позволяли. Взвод всегда запоминает, где сидел командир, а в таком деле — особенно. Когда он вылез из кустов, Прохор ждал его на дороге, сияя.
— Вот и сходили, барин. Маменьке так и отпишу.
Управившись, Гордеев подозвал Кержакова и показал на столб у дороги.
— Фельдфебель. Перережьте провод.
— Слушаюсь.
Через десять минут Гордеев посмотрел в ту сторону и увидел, что Кержаков стоит у пятого столба от деревни и методично, без спешки, перерезает провод там. От первого до пятого провода не было. Провод аккуратно смотанными кругами лежал у столбов.
— Фельдфебель! Я же сказал — перерезать.
— Так точно, ваше благородие. А сколько раз — не сказали.
Гордеев открыл рот и закрыл. В сущности, придраться было не к чему: после такой работы немцам пришлось бы чинить линию до вечера.
— А медь можно забрать? — деловито спросил из-за спины Клоп. — Медь нынче в цене.
— Забери, — сказал Гордеев. — И неси сам.
Клоп прикинул вес пяти пролётов провода и пришёл к выводу, что медь нынче всё-таки не в такой уж цене.
Перельман на новом месте боялся всего. Он шёл в середине колонны со своим мешком инструментов, вздрагивал от каждого хлопка и приседал, когда над дорогой пролетала ворона. На привале Кержаков по обыкновению раскрыл свой чёрный псалтирь и загудел вполголоса, и вполголоса у него выходило как отпевание в соборе. Перельман послушал, посерел и наконец решился:
— Пан фельдфебель… а вы это по ком?
Кержаков поднял глаза от книги.
— По всем, кто ещё живой, — спокойно ответил он и вернулся к чтению.
Перельман посидел с этим минуту, потом тихо отсел подальше, поближе к подпоручику.
Тут его и настиг Клоп. В руках у Клопа была пара сапог, неновых, но крепких и тщательно смазанных, и на лице — выражение человека, который пришёл сделать ближнему добро.
— Пан Перельман, — задушевно сказал он. — Вы человек новый, дороги длинные. А вот запасные сапоги. Для своего — за полцены.