Гордеев молчал. Он давно знал: когда начальство говорит, ему надо дать выговориться. Начальство, как чайник, остывает само, если не подливать.
Неожиданно вмешался отец Ферапонт.
— Полноте, Аркадий Семёнович, — пробасил он, поглаживая бороду. — Какое святотатство. Я сам их просил.
Шалимов поперхнулся.
— Вы? Просили?
— Просил. Думаю: что я в обозе сижу, как сыч? Паства моя впереди, а я сзади, с бочкой. Пусть, думаю, свезут поближе к солдатикам. Вот и свезли. — Он повернулся к Клопу и благостно перекрестил его. — Спасибо, чадо.
Клоп, к его чести, не моргнул. Он поклонился батюшке с видом человека, который и правда вёз его из одной любви к церкви, а про сухари с изюмом слышит первый раз в жизни.
Шалимов посмотрел на священника, на Клопа, на Гордеева и понял, что и эту ложку ему не найти. Он надел фуражку, сделал рукой жест, в котором была вся его служба, и ушёл.
Когда он скрылся, отец Ферапонт поманил Гордеева пальцем.
— Сухари искали, — сказал он не спрашивая.
— Искали, батюшка.
— Голодный солдат — грешный солдат. — Священник порылся в фуре, вытащил пузатый мешок и сунул его Гордееву. — Это мне матушка на дорогу насушила. С изюмом.
Он посмотрел на Клопа с некоторым уважением.
— Нюх у вашего чада отменный. Только в другой раз пусть спросит. Я дам.
Батюшка перекрестил и Гордеева — щепотью. За спиной тяжело, со смыслом вздохнул Кержаков.
На обратном пути через обоз Гордеев увидел толпу обозных. Они обступили маленького худого солдатика в очках и гимнастёрке на три размера больше. Солдатик сидел на перевёрнутом ведре и сосредоточенно ковырял отвёрточкой фонарь.
— Шмуль! — вдруг рявкнул один из обозных и хлопнул доской о доску. — Германец!
Солдатик исчез. Только что сидел на ведре — и вот уже лежит под телегой, прикрыв голову руками, а фонарь аккуратно стоит рядом, не потеряв ни одного винтика. Обозные загоготали. Шутка была не новая, но не надоедала: развлечений в обозе и без того немного.
Гордеев остановился. Обозные, заметив офицера, быстро нашли себе дела по хозяйству.
Солдатик вылез из-под телеги, отряхнулся, поправил очки и увидел в руке у подпоручика часы. Гордеев как раз достал их из кармана, чтобы в очередной раз убедиться, что они стоят. Золотые часы Ветлугина, маменькин подарок к выпуску, остановились позавчера, когда они вместе с хозяином упали в канаву, и с тех пор показывали четверть третьего.
Солдатик смотрел на часы так, как Клоп смотрел на чужие кисеты. Наконец не выдержал.
— Павел Буре, — сказал он. — Анкерный ход. Пан офицер их уронил?
— Вместе с собой.
— Можно?
Гордеев отдал часы. Солдатик подцепил ногтем заднюю крышку, защурил один глаз, посмотрел внутрь, вытащил из подкладки фуражки тонкую иглу и сделал ею одно едва заметное движение. Часы затикали. Всё заняло меньше минуты.
— Волосок соскочил, — виновато объяснил солдатик, как за родственника. — Ерунда.
— Как зовут?
— Перельман, Шмуль. Нестроевой. Из Вильно. Часовщик.
— Что ещё умеешь?
Перельман задумался и порозовел, как над неприличным вопросом.