Глава 1
Сначала был песок.
Он скрипел на зубах, забивал ноздри и лежал на губах сухой горькой коркой. Потом пришло солнце, белое и злое, прямо в глаза. А потом над Гордеевым замахали фуражкой.
— Барин сомлели! — сообщил куда-то в сторону встревоженный бас. — Воды дайте, ироды! Барин сомлели!
Гордеев лежал на спине в придорожной канаве и смотрел вверх. Над ним нависало широкое усатое лицо, немолодое, рябоватое, и горя в глазах у него хватило бы на похороны государя императора, ещё и на губернатора бы осталось. Лицо обмахивало его фуражкой с кокардой и шептало: «Андрюшенька, голубчик, Господи помилуй, Царица Небесная».
За лицом гоготали.
— Опять наша барышня, — весело протянул кто-то с польским пришёптыванием. — Как солнышко пригреет, так и брык. Нежное воспитание, панове, что вы хотите.
— Клоповский, — прогудел другой голос, такой низкий, что от него шевелилась пыль на дороге. — Рот закрой.
Гоготать перестали. Не сразу и не все, но перестали.
Гордеев закрыл глаза и открыл снова. Ничего не изменилось. Белёсое выцветшее небо. Сосны вдоль дороги, рыжие стволы, жёлтый песок. Мимо канавы шли люди: пыльные сапоги, скатки шинелей через плечо, котелки, штыки над головами. Шли тяжело, загребая ногами, и пыль висела над колонной, как дым над пожаром, до самого леса. Пахло потом, конским навозом и горячей смолой.
Последнее, что Гордеев помнил, было совсем другим. Там стояла зима. Вспоминать дальше он не стал: не время и не место.
Он попробовал сесть, и тело послушалось не сразу, с ленцой, как новобранец, которого окликнули не по его фамилии. Ничего не болело, просто всё было чужое, лёгкое и болталось на нём, как пиджак с чужого плеча. Гордеев поднял к глазам руку. Узкая кисть, длинные пальцы, чистые розовые ногти. На безымянном — колечко с гранатом. Ни мозоли, ни шрама, и оружейной смазки под ногтями отродясь не бывало. Такой рукой стихи писать да барышням из коляски махать.
Пока усатый шарил по поясу в поисках фляги, Гордеев оттянул ворот гимнастёрки и заглянул внутрь. Грудь была белая, гладкая, без единого волоса, как у херувима на пасхальной открытке. Прежнюю гордеевскую грудь замполит в бане предлагал сдать на склад как маскировочную сеть.
«Так, — подумал Гордеев. — Интересно».
Он был человек спокойный. Двадцать пять лет армии отучают удивляться: удивляется тот, кто ещё верит, что мир устроен разумно. Гордеев в это давно не верил. Мир был устроен как придётся, и задача офицера состояла в том, чтобы работать с тем, что есть. А сейчас было вот что: канава, жара, чужое тело и усатый мужик с фуражкой. Для начала хватит.
— Пейте, барин, пейте. — Усатый сунул ему к губам флягу.
Вода была тёплая и отдавала жестью. Гордеев сделал глоток, и пить ему захотелось так, как не хотелось даже под Кандагаром в июле. Он отнял флягу и пил, пока усатый не отобрал её обратно.
— Нельзя столько разом, барин, нутро застудите. Маменька ваша что говорили? Маленькими глоточками.
— Ты кто? — спросил Гордеев.
Голос тоже оказался чужой: высокий, ломкий, мальчишеский. Таким голосом хорошо петь на клиросе, а командовать «В ружьё!» — только противника веселить. Усатый выронил фуражку и перекрестился.
— Господи. Головку напекло. Прохор я, барин! Прохор! Не признали?
— Признал, — соврал Гордеев. — Проверяю.
Прохор шумно выдохнул в усы, подобрал фуражку с песка и снова принялся махать, теперь уже бодрее.
Над канавой выросла тень. Тень была огромная. Гордеев поднял глаза и увидел сапоги, колени, широкий ремень, потом грудь, которой хватило бы на двоих, и только где-то совсем наверху, под самым небом, — бороду. Окладистую, русую, как у купца со старой фотографии. Из бороды на него спокойно смотрели серые глаза.
— Савва это, барин, — шепнул Прохор. — Кержаков, фельдфебель наш. Старовер.
Последнее слово он произнёс вполголоса, с опаской, как в деревне поминают медведя.
— Встать можете, ваше благородие? — спросил великан.
Это был тот самый голос, от которого шевелилась пыль. Гордеев прикинул: ноги ватные, в ушах звенит, перед глазами плавают чёрные мухи.
— Поставьте меня, — сказал он.
— Слушаюсь.