— Часы. Примусы. Швейную машинку Зингер. Велосипед. Замки, но только честно, пан офицер, только свои. Один раз граммофон.
— И как граммофон?
— Играл, — сказал Перельман и честно добавил: — Но только задом наперёд.
Гордеев смотрел на него и видел то, чего не видели обозные: инженера. Полкового инженера в гимнастёрке не по размеру, сапёра, оружейника и связиста в одном лице. В Афгане за такого умельца соседний комбат отдал бы «шишигу» и два ящика сгущёнки в придачу, да ещё считал бы, что надул.
— Пойдёшь ко мне во взвод?
Перельман побелел.
— Во взвод? Где стреляют?
— Здесь тоже будут стрелять.
— Здесь будут потом, — резонно возразил Перельман. — А там сразу.
— Зато там есть кому тебя прикрыть. А здесь только телега.
Перельман подумал и осторожно спросил:
— А кто у вас во взводе?
— Фельдфебель-старовер, — перечислил Гордеев. — Карманник из Варшавы. Браконьер с Полесья, его никто не понимает. И денщик с вареньем.
Перельман переварил это, и плечи у него опустились на вершок.
— Так я тогда у вас буду самый нормальный.
— Примерно так.
Капитана Бобрищева Гордеев нашёл у колодца. Ротный брился, пристроив зеркальце на немецкий штакетник, неторопливо и очень тщательно, как бреются перед парадом или перед смертью.
— Господин капитан, разрешите взять во взвод нестроевого из обоза. Часовщика.
Бобрищев посмотрел на него в зеркальце, потом на себя, потом снова на него.
— Берите кого хотите, подпоручик. Хоть отца Ферапонта. Говорят, он уже катался с вашим взводом. Мы все…
Он неопределённо повёл бритвой и вернулся к щеке. Договаривать не понадобилось.
Капитан Шалимов, узнав, кого забирают, чуть не перекрестился от радости.
— Забирайте, ради бога, — сказал он. — Он мне за месяц весь обоз перечинил. Теперь всё работает, только ничего не работает так, как раньше.
День шли по Пруссии.
Пруссия была пустая — целёхонькая и пустая, как дом, из которого хозяева вышли на минуту и не вернулись. Красные кирпичные дома под черепицей. Герань в окнах. Выметенные дворы. Острые кирхи с часами на башнях, и часы шли. Людей не было. Только в хлевах надрывно мычали недоенные коровы, да на цепи у какого-то крыльца бесновалась собака, захлёбываясь лаем на весь полк.
Коров доили на ходу. Кто умел — а во взводе, набранном из крестьян, умели почти все, — нырял в хлев с котелком и догонял колонну с парным молоком. Прохор принёс барину кружку и стоял над ним, пока тот не выпил всё до дна.
— Парное, — сказал он со значением. — Для стула первое дело.
Солдаты вертели головами и не переставали удивляться.
— У них свинья живёт лучше, чем у нас староста, — сказал кто-то из запасных, заглянув в кирпичный свинарник.
Окончательно взвод добил нужник. Стоял он в глубине двора, белёный, под черепицей, и на двери у него было аккуратно выпилено сердечко. Запасные обступили его, как ярмарочный балаган.