Каких господ он имел в виду, было непонятно: подпоручик стоял перед ним один. Может быть, тополя. Может быть, весь корпус.
Гордеев шёл сюда, готовый к тому, что его не поймут: к насмешке, к выговору, к «не вашего ума дело». Всё это он за свою службу наслушался от начальства досыта и умел пережидать. А его поняли, сразу и целиком, и это оказалось хуже. Капитан видел всё то же самое и давно с этим смирился, как больной с диагнозом, который ему поставили ещё в прошлом году.
— Остальное, — добавил Бобрищев, — вопрос расписания.
— Понял, господин капитан.
— Ничего вы не поняли, и слава Богу. — Капитан сунул незакуренную папиросу обратно в портсигар и снова уставился в небо. — Со своим взводом делайте что хотите, подпоручик. Мне всё равно, начальству тоже. Только без шума.
Гордеев козырнул и пошёл обратно к взводу, где уже пахло зайчатиной.
Вечером встали на ночлег уже на прусской земле, на косогоре за кирпичным сараем, где даже стога стояли ровнее, чем у нас.
Заячье-куриная похлёбка разошлась в пять минут. Досталось по две ложки и косточке на брата, но горячее после трёх дней сухомятки подействовало на взвод как водка. Заговорили, засмеялись. Не ел один Кержаков: заяц у староверов зверь нечистый, а курица вдобавок краденая. Он грыз у своего огонька сухарь и посматривал на жующих, как праведник на грешников, которым хоть и в пекло, да сытыми. Клоп ходил от костра к костру и всем рассказывал, что курица была его. Ему верили и благодарили. Клоп цвёл. Спасибо ему в последний раз говорили разве что на крестинах, да и то, строго говоря, крёстному.
После ужина Прохор принёс тетрадку.
Тетрадка была в сафьяновом переплёте, с золотым обрезом, и Прохор нёс её двумя руками, как дьякон Евангелие.
— Почитали бы, барин, — сказал он проникновенно. — Вам всегда от стихов легчало. А лучше новое сочинили бы. Давно не сочиняли.
У костра заинтересовались.
— Ваше благородие стихи пишут, — сообщил кто-то недоверчиво.
— Про барышень, — добавил Клоп с невинным лицом.
Гордеев открыл тетрадку. Круглый гимназический почерк, фиолетовые чернила. Сирень. Луна. Снова сирень. Стихотворение «Н. С.» и три точки, а дальше столько томления, что Гордеев закрыл тетрадку на второй странице.
Читать это вслух было нельзя. Отказаться тоже: взвод смотрел, и смотрел без всякой насмешки, с тягучей деревенской скукой людей, которые за месяц не слышали ни песни, ни бабьего голоса.
Выручила школа. Восьмой класс, учительница литературы с будёновским голосом, которая заставляла учить наизусть и ставила двойки за сбивчивую интонацию. Одно стихотворение он помнил до сих пор, потому что тогда, в восьмом классе, оно неожиданно его задело.
Он отложил тетрадку и начал наизусть.
Стихи были про лошадь, которая упала на обледенелой городской мостовой. Зеваки сбежались и смеялись, а один человек подошёл и увидел, что у лошади в глазах слёзы. И сказал ей по-человечески: не надо, мол, деточка, все мы немножко лошади. И лошадь поднялась и пошла дальше.
Читал он плохо, как и в восьмом классе: ровно, без выражения, спотыкаясь на рваных строчках. Но когда он закончил, никто у костра не шелохнулся, и даже Клоп перестал шарить глазами по чужим кисетам.
Первым подал голос один из запасных, бородатый суровый мужик по фамилии Митрохин. Он кашлянул и сказал:
— Это правильно. Лошадь, она всё понимает. У меня мерин тоже… — и не договорил, махнул рукой и отвернулся к огню.
— Ещё, ваше благородие, — попросили из темноты.
Клоп прищурился:
— А это пан подпоручик сам сочинил?
Гордеев секунду помедлил.
— Сам, — сказал он.
«Прости, Владимир Владимирович, — подумал он при этом. — Ты его всё равно ещё не написал».
Прохор сидел рядом, и усы у него висели, как мокрые.
— Раньше про сирень было, барин, — сказал он шёпотом, когда взвод отвлёкся. — Про луну. А теперь про лошадь на мостовой. И слова какие-то… нескладные. Грубо как-то. Как футурист какой.