Ящик поставили посреди пакгауза. И все, человек двадцать, кто стоял рядом, одновременно, не сговариваясь, повернули головы. Туда, к двери, где у косяка обычно сидел на корточках Клоп. Где он сидел бы сейчас, ухмыляясь, со своей проволочкой в пальцах, и через полминуты замок бы щёлкнул, и Клоп сказал бы «прошу, панове» и поклонился.
У косяка никого не было.
Люди постояли. Отвели глаза. Кто-то кашлянул.
Потом Кержаков молча взял лопатку, подошёл к ящику и сбил замок одним ударом. Без хитрости. Просто сбил. В ящике действительно были консервы. Их разделили и съели, и никто ничего не сказал.
На пятый день из штаба приехал адъютант и объявил решение на словах, торопливо, глядя мимо.
Роту расформировать. Нижних чинов распределить по маршевым ротам. Пулемёт сдать в пулемётную команду. Подпоручику Ветлугину явиться в распоряжение штаба армии для разбора.
Адъютант уехал. Гордеев повторил всё это роте, в пакгаузе, ровно, без выражения, слово в слово.
И стал ждать.
Он сам не сразу понял, чего ждёт. А потом понял. Он ждал голоса. Негромкого, глуховатого, с хрипотцой, из угла, где обычно сидел капитан, когда приходила дурная весть. Голоса, который скажет, лениво, светски, с кривой улыбкой: «Господа, мы все уже убиты». И тогда можно будет выдохнуть. Тогда всё будет как всегда.
В пакгаузе стояла тишина. Сто человек стояли и смотрели на него. Никто ничего не сказал.
Гордеев постоял. Потом кивнул сам себе и пошёл к выходу. Он знал, что так будет теперь всегда. При каждой дурной вести. При каждом «господа». Всю жизнь.
Ксавера забрали на шестой день.
Пришёл унтер из конвойной команды и сказал, что германского военнопленного Хубера Ксавера надлежит сдать для отправки в лагерь. Ксавер понял слово «лагерь» и просиял. Он собрался за пять минут. Снял колпак. Надел колпак снова. Обнял Прохора. Обнимал долго, крепко, хлопая по спине, и что-то быстро говорил ему по-баварски, а Прохор стоял прямой и строгий и терпел. Потом Ксавер вытащил из-за пазухи свой поварской черпак, большой, медный, и вручил его Прохору. Торжественно, двумя руками, как вручают знамя.
— Pfeffer! — сказал он, подняв палец. — Immer Pfeffer!
— Перец, — перевёл Прохор сам себе и кивнул с достоинством. — Это уж само собой.
Ксавер ушёл с унтером к станции, где стоял эшелон с пленными, и всю дорогу оборачивался и махал роте колпаком. Рота махала ему в ответ.
Пулемёт у роты так и не забрали. Унтер из пулемётной команды приходил дважды. Оба раза Сафин вставал между ним и «Гульнарой», укрытой шинелью, и объяснял с непроницаемым лицом, что она больна. Что у неё жар. Что её нельзя трогать. Унтер смотрел на шинель, на Сафина, на Кержакова, который случайно оказывался за спиной Сафина, и уходил, обещая вернуться с подводой. Подводы в пулемётной команде не было.
Каждое утро Кержаков ходил в городскую больницу, куда перевели лазарет из пограничной деревни, и каждое утро возвращался с одним и тем же донесением, коротким, как рапорт:
— Живой. Есть просит.
Иванов выжил. Врач в пенсне говорил, что это чудо, и что морфий капитана помог перенести операцию, и что он, врач, тридцать лет режет людей и в чудеса не верит, а тут, видимо, придётся. Кержаков слушал врача, кивал и уходил. Он, кажется, считал, что никакого чуда нет. Было велено донести — донесли.
Зимин уходил на седьмой день. Его людей, тех, кто остался, забирали обратно, в остатки его полка, которые собирали где-то под Остроленкой. Он пришёл проститься в пакгауз, в новой гимнастёрке, в новых очках, взамен разбитых на мельнице, и долго мялся у двери.
— Подпоручик, — сказал он наконец. — Я никому не скажу. Про «товарищей». Ни тогда, под Орлау, ни теперь. — Он поправил очки. — Но вы ведь что-то знаете. Я не дурак. Я видел, как вы смотрели на карту. Как говорили с Самсоновым. Как говорили с генералом. Вы знаете, что будет. Правда?
Гордеев посмотрел на него. На студенческую бородку. На тонкую шею. На глаза за стёклами, жадные, умные, совсем молодые. Через три года, подумал он, этот мальчик будет стоять на ящике где-нибудь на митинге и кричать «товарищи» так, что охрипнет. Если доживёт.
— Учите языки, Зимин, — сказал он. — И берегите очки. Пригодятся.
Зимин подождал, не скажет ли он чего ещё. Не дождался. Улыбнулся, той самой белой, счастливой улыбкой, как под Орлау, протянул руку и ушёл.
Ханну держали в городе, в жандармском управлении, в бывшем доме купца, во флигеле с решётками на окнах. Туда же свозили со всей округи германских и австрийских подданных: колонистов, лавочников, управляющих, гувернанток, пасторских жён. Их всех собирались выслать одним этапом. Во внутренние губернии.
Гордеев пошёл к коменданту города.
Комендант, усталый полковник с подагрой, выслушал его, не перебивая. Посмотрел на ветку за кокардой. Сказал, что дело не в его компетенции. Что подданные — это жандармы. Что есть высочайшее повеление. Что он ничего не может. И что подпоручику советует не связываться.
Гордеев пошёл к жандармам.
Ротмистр Лагутин принял его в своём кабинете, предложил стул и папиросу. Выслушал. Снял пенсне и долго протирал его платком.