— Подпоручик, — сказал он наконец мягко. — Я понимаю. Поверьте, я понимаю больше, чем вы думаете. Но я не могу. Никто здесь не может. Девица Мруга — германская подданная. Отец её служил лесником на землях германского помещика. Это всё, что написано в бумаге. Остальное в бумагу не помещается.
— Она вывела роту. Сто человек.
— Я знаю. — Лагутин надел пенсне. — И этого тоже нет в бумаге. Нет такой графы.
Гордеев пошёл к коменданту ещё раз. Потом в штаб корпуса. Потом к начальнику санитарной части, просить, чтобы Ханну оставили при лазарете как раненую. Потом снова к Лагутину. Везде было одно и то же. Вежливые лица. Усталые глаза. «Не в нашей компетенции». «Высочайшее повеление». «Советую не связываться». И везде, едва он выходил за дверь, за спиной у него начинали шептаться. Он слышал. Это тот самый. Из леших. Который генералу Пыжову… Да-да. Совсем без понятия. И опять со своей немкой.
К вечеру восьмого дня он понял, что ничего не добьётся. И что репутацию свою, какая у подпоручика Ветлугина ещё оставалась, он окончательно похоронил.
Лагутин сам вышел к нему на крыльцо управления.
— Этап завтра, — сказал он негромко. — Утренним поездом. Вятская губерния. — Он помолчал. — Если хотите проститься, подпоручик, приходите на станцию к шести. Я буду там. Десять минут. Больше не могу.
На станцию он пришёл в половине шестого. Прохор пришёл с ним. Никто его не звал. Он просто встал утром раньше барина, почистил барину сапоги, своими средствами, ваксы так и не нашлось, и пошёл следом, неся в руках что-то завёрнутое в холстину.
Этап стоял на запасном пути. Три товарных вагона и один старый, пассажирский, четвёртого класса, с выбитыми стёклами. У вагонов толпились люди с узлами, с корзинами, с детьми. Немцы-колонисты в чёрных шляпах. Женщины в платках. Старик-пастор с Библией под мышкой. Девочка лет пяти с куклой. Всё это было тихо, буднично и страшно, как бывают страшны только будничные вещи.
Ханна стояла у пассажирского вагона. Одна, в стороне от остальных. В отцовской куртке, с подвязанной рукой, без ружья. Лагутин стоял в десяти шагах, отвернувшись.
Гордеев подошёл.
Они стояли друг против друга и молчали. Он не знал, что сказать. Она тоже. И не было рядом никого, кто сказал бы за них, пусть даже неправду.
А потом Гордеев понял, что никто и не нужен.
Так было уже однажды. У костра в лесу, в ту ночь, когда она рисовала тропы на карте. Тогда тоже не было переводчика, и тогда тоже всё было понятно. Без слов. Руками. Глазами. Несколькими словами, которых хватило.
— Wohin? — спросил он. Куда?
Ханна покачала головой. Не знала. Потом показала рукой на восток. Далеко. И пожала плечами.
— Вятка, — сказал он. Она повторила за ним, медленно, по слогам, неуверенно: «Wjat-ka». Улыбнулась краешком губ, будто это было смешное слово. Может, и было.
Он полез за пазуху и достал тетрадь.
Тонкую, в клеёнчатой обложке, с загнутыми углами. Тетрадь подпоручика Ветлугина, которую он носил с собой с первого дня. Стихи. Ветлугин писал стихи. Плохие, наверное. Гордеев так и не решился прочитать их до конца. Про какую-то барышню, про сирень, про Волгу, про смерть, про честь. Про то, о чём пишут в девятнадцать лет. Почерк Ветлугина. Не его.
Пока тетрадь была у него, она была уликой. Любой, кто открыл бы её и сравнил бы этот почерк с тем, каким теперь писал подпоручик Ветлугин, понял бы, что что-то не так. Гордеев знал это. И знал, что отдаёт её не только поэтому. И знал, что и поэтому тоже.
Он протянул тетрадь Ханне.
Она взяла. Открыла. Посмотрела на русские буквы, на строчки, на рифмы, которых она не могла прочесть. Подняла на него глаза. Спросила одним взглядом: что это?
Он показал на тетрадь, потом на себя, потом на сердце. Неуклюже. Как в немом кино.
Она поняла. Или поняла по-своему. Закрыла тетрадь и прижала её к груди здоровой рукой. Не отдала.
И Гордеев подумал, что она будет хранить стихи, которые писал не тот человек, которого она… Он не стал додумывать. Он подумал о другом. О том, что в Вятке она выучит русский. Обязательно. Зимы там длинные, делать нечего. Выучит и однажды откроет эту тетрадь и прочтёт. И тогда… Что тогда, он не знал.
Прохор шагнул вперёд и развернул холстину.
В холстине был горшок. Глиняный, обвязанный тряпицей. Немецкое сливовое повидло. Тот самый горшок, что достался ему «в счёт» из колбасной фуры. Он берёг его всю дорогу, через болото, через гать, через мельницу, не открывая, для барина.
— Вот, барышня, — сказал Прохор строго и протянул горшок. — В дорогу. Варенья-то маменькиного нету больше. Это не варенье. Без понятия варено. — Он помолчал и добавил тише: — Но сладкое.
Ханна взяла горшок. Посмотрела на Прохора. И вдруг поцеловала его в щёку.
Прохор покраснел до ушей, до седых висков и отступил на шаг, моргая.