Разбора не было.
Гордеев шёл в штаб армии, как ходят к зубному врачу: заранее зная, что будет больно, и стараясь об этом не думать. Штаб стоял в бывшем дворце какого-то польского графа, в парке, среди облетающих лип. У дверей часовые. В коридорах адъютанты с папками, телефоны, стук пишущих машинок. Пахло воском, табаком и тем особенным штабным спокойствием, которое бывает только там, где не стреляют.
Его продержали в приёмной два часа. Потом дверь открылась, и адъютант сказал: «Прошу».
В кабинете был один человек. Генерал-лейтенант, немолодой, сухой, с умным усталым лицом и с седыми усами, подстриженными коротко, по-кавалерийски. Он сидел не за столом, а у окна, в кресле, и смотрел на липы. Гордеев так никогда и не узнал его фамилии. Её не назвали, а спросить он не догадался.
Генерал не предложил ему сесть. И не стал на него кричать. Он посмотрел на подпоручика долгим взглядом, задержавшись на ветке за кокардой, на перевязанной руке. Потом сказал, ровно, как говорят о погоде:
— Вы, подпоручик, вывели из окружения роту с оружием, с пулемётом и ранеными. Отбили батарею. Взяли ночью немецкую позицию у Хохенштейна. Разгромили в лесу команду охотников, которая, по показаниям пленных, гонялась именно за вами. — Он помолчал. — За это полагается орден. Святого Георгия четвёртой степени. Вас к нему представят. Сегодня же.
Гордеев молчал.
— Вы также, — продолжал генерал тем же тоном, — нагрубили генералу Пыжову в присутствии нижних чинов. Устроили скандал с жандармами из-за германской подданной. Обошли за неделю весь город, всех, кого можно, и всем объяснили, что они неправы. И заявляете, что были свидетелем последних часов покойного командующего. — Он снова помолчал. — За это полагается суд. Или, по крайней мере, отставка.
— Ваше превосходительство…
— Помолчите, подпоручик. — Генерал поднял руку. Не резко. Устало. — Я не закончил. Видите ли, в чём беда. Героем вы быть можете. Россия любит героев. Но издалека. Очень издалека. Здесь, при штабе армии, после того, что случилось в августе, героев не любит никто. Герои задают вопросы. Герои помнят то, что лучше забыть. Особенно такие, как вы.
Он встал. Подошёл к карте на стене. Огромной, во всю стену, с флажками.
— На Кавказе, — сказал он, глядя на карту, — формируют охотничьи команды. Для гор. Турция вот-вот вступит в войну, это вопрос недель. Нужны люди, которые умеют ходить ночью, по бездорожью, без дорог и без начальства. Которые сами думают. — Он обернулся. — Вы отправитесь туда. Сводной охотничьей командой. С вашими людьми. Со всем вашим… — он поискал слово, — сбродом. Вы сами отберёте, кого взять. Добровольцев. Пулемёт можете взять тоже, раз уж его не смогли у вас отобрать.
Он посмотрел на Гордеева. И в глазах у него, на секунду, мелькнуло что-то. Не насмешка. Что-то вроде сочувствия.
— Это лучшее, что я могу для вас сделать, подпоручик. Поверьте. Орден и Кавказ. Вас наградят и уберут с глаз одновременно. Здесь вам не дадут жить. Там, может быть, дадут воевать. — Он вернулся к окну. — Ступайте.
Гордеев постоял. Потом отдал честь, повернулся по уставу и вышел.
За дверью, в коридоре, он остановился. Прислонился к стене. И вдруг понял, что улыбается.
Команду отбирали в пакгаузе, вечером.
Добровольцев оказалось больше, чем мест, вдвое. Гордеев думал, что будет иначе. Что люди, вышедшие из окружения, захотят в тыл, в маршевые роты, куда угодно, лишь бы не дальше. А они стояли перед ним и просились. Молча. Или сбивчиво, по-мужицки: «Ваше благородие, да я ж с вами… да мы ж с вами…»
Гордеев не стал выбирать сам. Он посмотрел на Кержакова, на Тихоню, на Перельмана, на Сафина и сказал:
— Решайте. Вы их знаете лучше меня.
И лешие решали. Без шума, без споров. Кержаков смотрел на человека, думал и говорил «этого» или «этого не надо». Тихоня кивал или качал головой. Перельман иногда что-то тихо говорил, и Кержаков слушал. Никто не обижался. Все знали, почему.
Грачёв не просился. Он подошёл к Гордееву, когда всё кончилось, козырнул по уставу и сказал:
— Не обессудьте, ваше благородие. Года мои не те, по горам лазить. И баба дома. — Он помолчал, крутя ус. — А что было у дороги, вы забудьте. Это я по дурости. — Он протянул Гордееву свой синий кисет, вышитый, с красной каймой. — Вот. Это вам. На память. Баба ещё вышьет.
Гордеев взял кисет и пожал ему руку.
Сомов попросился последним. Подошёл, встал перед Кержаковым и ничего не сказал. Кержаков смотрел на него долго. На разбитую губу, которая ещё не зажила. Потом сказал:
— Этого.
Сафина никто не выбирал. Сафин стоял у стены, обняв «Гульнару», и по его лицу было видно, что если кто-нибудь попробует его не взять, он уйдёт сам, с пулемётом на плече, пешком до самого Кавказа.
Тихоню не выбирали тоже. Тяпка сидела у его ног и смотрела на Гордеева так, будто уже всё было решено.
Перельман протёр очки и сказал, что у него на Кавказе троюродный брат, часовщик, в Тифлисе, и что это, конечно, ничего не значит, но всё-таки.
Кержаков вообще не стал ничего говорить. Он просто встал за плечо Гордеева. Как стоял всегда.