Лагутин у вагона кашлянул. Негромко. Десять минут кончились.
Ханна посмотрела на Гордеева. Долго. Потом сказала, тихо, на своём языке, несколько слов. По-мазурски. Он не понял ни слова. И не нужно было.
А потом она сказала одно слово по-немецки. То самое. Которое когда-то у Вальдкесселя сказал ей он, с пальцем на карте.
— Später.
Потом.
И поднялась в вагон.
Он стоял на перроне, пока поезд не тронулся. Пока не ушёл. Пока не скрылся за водокачкой. Стоял и смотрел вслед, и Прохор стоял рядом и молчал.
Он обещал ей «потом» у Вальдкесселя. Он обещал ей «я тебя не оставлю» на острове. Ни одного из этих обещаний он не сдержал. А теперь она увезла его «потом» с собой, в Вятку, вместе с тетрадью чужих стихов и горшком немецкого повидла. И это «потом» было теперь её, а не его.
Байка к тому времени жила уже сама.
Гордеев услышал её на третий день после станции, в очереди к полевой кухне, где рядом с ротой стояли солдаты маршевого пополнения, из новых, из запасных, ещё не нюхавших пороха. Один из них, молодой, весёлый, рассказывал другим, захлёбываясь:
— … И вот выходят они из лесу, все в ёлках, как черти, и пулемёт у них, и немец пленный, и собака немецкая. А тут генерал. С орденами, на автомобиле. И давай на ихнего подпоручика орать. Ты, кричит, такой-сякой, самовольщик, под суд пойдёшь! А подпоручик стоит, слушает. А потом как размахнётся — и генералу в морду! Так генерал в свой автомобиль и укатился, только куры по сторонам!
Слушатели загоготали.
Кержаков стоял в той же очереди, через три человека, с котелком в руке. Он повернулся. Медленно, всем своим огромным телом. И сказал тем тоном, каким поправлял ошибки в протоколе:
— Не били.
Рассказчик осёкся и посмотрел снизу вверх.
— Чего?
— Не били, — повторил Кержаков. — Сказали. Я слышал. В морду не было.
Рассказчик подумал.
— Ну, — сказал он неуверенно, — считай, что в морду.
Кержаков подумал тоже.
— Считать не велено, — сказал он. И отвернулся к кухне.
Гордеев отошёл, чтобы никто не видел, как он улыбается. Первый раз за много дней.
За его спиной рассказчик уже начинал снова, вполголоса, для тех, кто подошёл позже: «…а подпоручик ему как даст…»
Байку нельзя было остановить. Даже Кержакову.
Вечером того же дня в пакгауз пришёл вестовой из штаба армии. Подпоручику Ветлугину надлежит завтра к девяти утра явиться в штаб. Лично. Для разбора.
Гордеев выслушал. Кивнул. Вестовой ушёл.
Рота сидела по углам пакгауза и молчала. Все знали, что значит «для разбора».
Кержаков подошёл к нему, когда стемнело. Встал рядом, как стоял всегда, за плечом. Постоял. Потом сказал, низко, ровно, без тени улыбки, как говорят о погоде или о хозяйстве:
— Либо под суд, ваше благородие, либо к кресту. — Он помолчал. — Помолюсь за оба.
Глава 26