Потом Брандт повернулся и ушёл в лес.
До рассвета никто не спал. Перевязывали. Считали патроны. Кержаков сидел у двери мельницы, огромный, с рассечённой бровью, и тихо, монотонно читал над кем-то, кто лежал рядом с ним, укрытый шинелью. Гордеев не стал подходить и спрашивать, над кем.
Перед рассветом над прудом и над лугом поднялся туман.
А с первым светом, из этого тумана, с юга, с той стороны, куда они шли, донеслись звуки.
Конский храп. Звяканье удил. И голоса. Негромкие, хриплые, ленивые. Кто-то кого-то спрашивал, где тут, мать его, переправа. Кто-то отвечал, длинно, затейливо, в три этажа, так, как не умеют отвечать ни немцы, ни мазуры, ни поляки. Так, как умеют только на одном языке.
Гордеев встал. Рука горела под бинтом. Он стоял и слушал.
Из тумана выехал всадник. Бородатый, в папахе, с пикой у стремени и с карабином за спиной. Увидел мельницу. Увидел людей у мельницы, грязных, в еловых ветках, с лопатами. Схватился за карабин.
— Свои! — крикнул Гордеев. — Свои!
Казак опустил карабин и долго, очень долго смотрел на них из-под папахи.
— Свои, говоришь, — сказал он наконец. — А чего ж вы как лешие?
Глава 24
Казаков было шестеро, и вели они роту так, как ведут найденную в поле чужую скотину: осторожно, с любопытством и не совсем понимая, что с ней делать.
Урядник, тот самый бородатый, что спросил про леших, ехал рядом с Гордеевым и всё косился на него сверху. На ветку за кокардой. На перевязанную руку. На роту, которая тянулась за ними по лесной дороге, грязная, оборванная, в еловых лапах, с носилками, с пулемётом на плече у маленького татарина, с огромным бородатым фельдфебелем, несущим на спине человека, и с немцем в белом колпаке, который шёл рядом с денщиком и нёс сковородку.
— Откуда ж вы, ваше благородие? — спросил наконец урядник.
— Из-под Хохенштейна.
Урядник присвистнул и больше ничего не спрашивал.
Границу перешли в десятом часу утра. Перешли просто, буднично, как переходят улицу. Лес, просека, на просеке полосатый столб, чёрный с белым, наклонившийся, с оторванным орлом. Шагов через двадцать второй столб, свой, полосатый, с двуглавым орлом, целый. Между столбами канава, заросшая иван-чаем. Гордеев перешагнул канаву и только потом понял, что перешагнул.
Он остановился и оглянулся.
Рота шла через канаву. Один за другим, люди перешагивали иван-чай, и Гордеев видел, как каждый, перешагнув, на миг замедляет шаг. Не останавливается. Просто замедляет. Кто-то крестился. Бородатый запасной из-под Костромы нагнулся, потрогал рукой землю, разогнулся и пошёл дальше, ничего не сказав. Кержаков перешагнул канаву вместе с Ивановым на спине и сказал ему через плечо:
— Дома. Слышь? Дома.
Иванов не ответил. Но Гордееву показалось, что он кивнул.
За границей, в версте, стояла деревня. Польская, с костёлом, с колодцем-журавлём посреди площади, с белёными хатами. В деревне был пункт сбора отставших.
Гордеев понял это раньше, чем ему сказали, по людям. Людей было много. Сотни. Они сидели у плетней, лежали в тени под стенами, толпились у колодца, спали на соломе в раскрытых сараях. Из разных полков, из разных дивизий, в разных фуражках или вовсе без фуражек. Кто с винтовкой, кто без. Многие без. Все они вышли раньше. Вчера, позавчера, вчера ночью. По одному, по двое, по десятку. Через леса, через болота, через немецкие посты, кто как сумел. И теперь сидели здесь и ждали, сами не зная чего.
Когда рота вошла в деревню, они стали поворачивать головы.
Сначала один. Потом другой. Потом все, кто сидел у ближних плетней, и кто лежал под стенами, и кто стоял у колодца. Они смотрели на роту, которая шла по деревенской улице, медленно, в ногу, потому что Грачёв, перед деревней, вдруг скомандовал «в ногу», и рота, сама не понимая зачем, пошла в ногу. В еловых ветках. С носилками. С пулемётом. Со своими офицерами впереди.
Кто-то у колодца привстал.
— Это ж кто ж такие? — сказал он громко.
Ему ответил другой, у плетня, медленно, будто сам себе не верил:
— Лешие. Лешие вышли.
И это слово пошло по деревне. Гордеев слышал, как оно идёт, от плетня к плетню, от сарая к сараю, впереди роты, обгоняя её. Лешие. Лешие вышли. Те самые. Слыхал? Немцы их так зовут. А они вот. Вышли.